08. Всё внутри к нему. (2/2)

За время, что мы провели на кухне, Миша ни разу не вышел из комнаты, наверное, спал. Антон тоже не спешил покидать помещение – уселся на кожаный диван и задумчиво пил чай, иногда поглядывая на разошедшийся дождь. Назойливые капли монотонно постукивают в окна лоджии. Они открыты, отчего тюль приподнимается под легкими порывами ветра, и я приоткрыла балконную дверь, пропуская свежий воздух в квартиру. Во рту тает ложка шоколадной пасты, а пальцы крепко прижимают к себе пластмассовую баночку. Сидеть вот так на подоконнике и наблюдать за дождём – определенно самое то, что становится некой традицией. Конечно, не в те моменты, когда остальные бегают вокруг, орут и не дают расслабиться.

– Как думаешь, будет ли мир, когда всё закончится?

– Ты о чём? – роняю я. Коротко облизываю верхнюю губу, слизывая остатки сладкого.

– Я о том, будем ли мы счастливы после всего?

Антон определенно будет счастлив. С Лерой. Может, даже повезёт, и их ждёт слащавая старость в плетеных креслах-качалках у камина. Меня сейчас стошнит. Желудок вывернет на изнанку от безысходности.

– Ты о том, будем ли мы способны на счастье после того, как этот ад закончится? – облизывая алюминий ложки, поднимаю взгляд из-под ресниц на Антона, тоскливо глядящего на белую кружку с чаем.

– Когда-то же это закончится, так?

– Вероятно.

– Что бы ты сделала первым в том новом, лучшем мире?

Я перевожу взгляд на соседние дома, которые были еле-еле видны за стеной ливня. Пожимаю плечами и ловлю себя на мысли, что первым, что я сделаю, это уеду ото всех куда подальше, от этого Анисимова, от которого пахнет чертовым снегом, и его ухмылки, от которой сердце разрывается.

– Обожрусь мороженого.

– А я бы в Москву уехал... – вздыхает он, и выпирающий кадык нервно дёргается. – Ты когда-нибудь там была? Я нет. Думаю, там красиво. Хочу туда на Новый Год.

– Звучит, как план, но... вряд ли.

– Вряд ли?

– Если мы найдём вакцину до января, то многие захотят вернуться домой, – призналась я, откладывая банку в сторону. На её место тут же пришла пачка сигарет.

– Вы так и не рассказали, откуда вы.

Я искренне удивилась. Они с Лерой проводят немало времени наедине, я думала, что они говорили о прошлом, но слова Антона шли в разрез с моим предположением. Стоит выведать у Леры подробности их встреч, ибо я сомневаюсь, что в компании друг друга они молчат.

– Из Нижнего Новгорода. – я закуриваю. Кручу в пальцах сигарету, затягиваюсь и медленно выпускаю сизое облачко дыма, неотрывно глядя в окно.

– Я не про это, – его тон заставляет меня обернуться, и я тут же натыкаюсь на просящий взгляд серых глаз. – Расскажи, какой он.

Я задумалась. Что он хочет знать? Правду, таящуюся на окраинах и дворах, или красивую картинку, разворачивающуюся лишь в центре?

– Город стоит на слиянии Оки и Волги, – решаю начать с исторической справки. – Ока делит город на две части – верхнюю и нижнюю. Верхняя находится на холме, там же Кремль, Чкаловская лестница и прочие достопримечательности, спальные районы, – перечисляю небрежно и затягиваюсь, щурясь от едкого дыма. – На нижней части тоже красиво, пока не приезжаешь на Автозавод.

– Я совсем забы-ыл, – почти испуганно, насколько позволяли усталость и шок, протянул Антон. – У вас же там «ГАЗовский» завод, где выпустили «Волгу»!

– Да, – я не сдержала смешок. – Мы все жили неподалеку от него, в местном «гетто».

– Это как? – недоумевал он. Хорошо заметно, как разговор помогал ему расслабиться.

– Автозаводский район после распада СССР считался самым криминальным и опасным районом. Мама рассказывала, что вокруг валялись СПИДозные шприцы, по дворам частных домов нарики искали мак, а деду пришлось обделывать все стены гаража решёткой, чтобы не вломились. Конечно, в наше время, ещё до эпидемии, район стал практически таким же, как и остальные, не считая наглой гопоты. Но гопота есть везде, ведь так? – я коротко посмотрела на него, чтобы увидеть реакцию. Антон согласно закивал. – И хоть для многих Нижний – это лишь красивые закаты, живописный вид на слияние рек и пятисотлетний Кремль, для меня это хмурые хрущёвки, озёра, окружённые лесопарком, и дворы со старыми советскими качелями.

– Ты любишь свой родной город, – озвучил Антон очевидную мысль.

Во времена моей спокойной, размеренной жизни, я не задумывалась об этом. Тусклые виды приелись, стали частью меня, и убегать от них не приходило в голову. Сейчас же, по большей части, играло то, что я безмерно скучаю. Иногда хочется подорваться посреди ночи, угнать машину и вернуться домой. Туда, где ничего, кроме воспоминаний, больше ничего не осталось.

– Пойду в ванную. – я поспешно потушила сигарету в импровизированной пепельнице из разрезанной металлической банки от энергетика, спрыгнула с подоконника и ушла, оставив Антона сидеть в одиночестве на холодной кухне.

Заперев дверь, я оперлась ладонями о раковину и уставилась в зеркало, чтобы, наконец, увидеть свои раны. На левой брови и нижней губе пролегли глубокие царапины, после которых останутся шрамы. На скуле синяя гематома, на переносице небольшой синяк. Я посмотрела на свои волосы. Эпидемия вымыла все краски из мира, и я уже привыкла, что их цвет стал походить на жженую солому.

Понимала ведь с самого начала, что так и будет. Счастливо и навсегда – слащавая тупость в романтических фильмах, моё избитое лицо тому яркий пример. Наверное, так бывает и в реальности, но только не в нашей жизни. Судьба неохотно делилась подарками и всегда была более благосклонна к другим.

Латать свои раны, наверное, одно из немногих занятий, которые меня расслабляли. Царапины болезненно саднит, а кровь пенится, когда я лью перекись прямо на лицо. В белоснежную раковину капает кровь, смешиваясь с остатками случайно пролитой зелёнки. Бинты кончаются. Зелёнка тоже. Да и спиртовой перекиси осталось всего три флакона. Но у Миши, вроде, в запасе была бутылка водки.

Раны снова щиплет, и некому подуть. Плечи вот-вот готовы расколоться, будто на них лежит неизмеримый груз. Живот крутит от голода, где-то внутри растекается тревога и желание не сдохнуть. Пальцы дрожат от усталости, и ватка просто падает в раковину в мешанину из крови, зелёнки, перекиси и запятнанных бинтов.

Тяжело. Больно. Страшно.

Я тихо всхлипываю, а мокрое лицо утыкается в ладони так естественно и привычно, словно каждый день реву, как ребёнок. Боже, как будто я вообще имею на это право. Плечи вздрагивали время от времени, а прозрачные слезинки, выскальзывая из покрасневших глаз, катились по коже.

Кто-то повернул ручку, и дверь открылась. Я же её закрывала.

– Уйди.

Миша почти успевает развернуться и сбежать от меня прочь до того, как видит дрожащие плечи. И больше не может. Стоит в дверном проеме, смотрит на меня, такую уставшую, готовую вот-вот рассыпаться, но, конечно, не у него на глазах.

– Плачешь.

– Уйди же, – захлёбываюсь воздухом, кусаю отчаянно губы и замираю, прижимая ладони к глазам. – Оставь меня, господи.

– Почему ты плачешь?

Подходит на один шаг ближе.

– Да уйди же ты...

Меня колотит от одного его приближения. Эти несчастные четыре шага, что между нами, отделяют меня от истерики, от омерзительной паники, которую Миша точно не выдержит.

Но идёт ещё на шаг ближе.

Ко мне.

– Почему?

Только не смей. Не смей ему отвечать, потому что этот блядский дом точно съедет с оси, рассыпется, ляжет нам под ноги уродливой кучкой разбитых камней.

Издаю громкий всхлип, от которого дрожат и колотятся стены. Миша сжимает пальцы в кулак, держа в рамках себя, того самого Анисимова, которому, в общем, до сраности плевать, почему я сижу в ванной и плачу. Страшно, надрывно. По-девчачьи так плачу, совершенно на себя не похожая, разбитая на мелкие щепки, что царапают ему ребра и плечи через три дурацких шага.

– Не твоё дело. Свали.

– Почему? – повторяет и приближается ещё на шаг.

Ближе некуда. Хватит. Прекращай, Миш, здесь, потому что ближе никак, ближе просто нельзя, ближе не...

Я всхлипываю снова, прижимая ладони ко рту. И Миша шагает, не думая.

– Что ты...

Не знает.

Прижимает резко к себе, утыкаясь носом в макушку, и жадно вдыхает, глотает дрожь, вибрацию в плечах и лопатках. Я окончательно схожу с ума. Слетаю с обрыва, вылезаю из собственной тени, из рамок, с безопасных дорог, с освещенного – в темный проулок, который ведёт неизменно лишь к нему.

Всё постоянно ведет к нему. Тянется, просит. Всё внутри к нему.

Надо прекратить надрываться. Так ломаться у него на глазах и разрывать себя в щепки. Я тихну. Стою, не дыша через раз ему в центр грудины. Туда, где под свитшотом и кучей бинтов скрывается рана.

– Я просто...

Миша вздрагивает, касается невесомо губами волос и наверняка молится, чтобы я не заметила.

– Что?

– Я просто устала.

Миша кивает зачем-то и сжимает бездумно пальцы на моих плечах. Раны начали болеть уже по-настоящему. По телу вместе с усталостью расползалось долгожданное чувство опустошённости, мрачные мысли больше не выворачивали душу наизнанку. Я вновь готова принять неизбежное и смириться с грядущим.

Хлопнула входная дверь. Мы переглянулись, прислушиваясь к звукам, и поочередно вышли в коридор. Денис быстро сбросил с ног ботинки и отошёл в сторону, чтобы Лера зашла в квартиру, тихо прикрыв за собой дверь. Они оба промокли до нитки, холодные капли падали на бежевый линолеум.

– Куда ездили? – мажу затуманенным от слёз взглядом по скрывающимся в спальне Мишей, а после перевожу взгляд на Леру. Она словно обесцветилась, вместо привычных пастельных – серый, вместо всего теперь – серый. Жизнь бледная-бледная, подобно синим линиям вен под тонкой кожей. Она устало прижимается плечом к стене и трясётся, мокрые волосы свисают сосульками. – Ты чего?

– Заболела походу, – вместо неё отвечает Денис и, взяв Леру за плечи, передаёт её в мои руки. Я приложила ладонь к её лбу. Горячий.

– Идём, – я увлекаю её за собой. – Дэн, принеси плед.

– Ага.

Переодевшись, Лера кутается в тёплый плед и устраивается поудобнее на кожаном диване. В полу-тьме она кажется совсем безобидной, от подрагивающих ресниц на мокрые щеки спадают тени. Серые глаза, некогда яркие, сейчас превратились в пасмурное небо, и на душе у неё была штормовая погода. Она лениво наблюдает за тем, как я зажигаю все конфорки, чтобы прогреть помещение и вскипятить воду в чайнике.

– Сильно болит? – спрашивает Лера, когда я болезненно шиплю, и заходится в приступе кашля.

– Нет.

– А с рукой что?

– Случайно порезалась, – отвечаю я и направляюсь к выходу из кухни. – Подожди, я сейчас.

Вернулась практически сразу, с аптечкой в руках. Пока кипятится вода, я сунула Лере градусник и несколько таблеток – от сухого кашля, боли в горле и жаропонижающее. В благодарности уголки её губ дрогнули, напоминая слабую улыбку. Обычно она мило улыбается каждому, выполняет все дела по расписанию и читает книжки в глянцевых обложках, что именуются романами. Она сочетает несочетаемое, но на ней всё всегда смотрится как минимум мило, в нередких случаях – особенно красиво.

Лера тоже не замечает, когда идея ехать с парнями приходит ей в голову. Не замечает, когда начинает медленно воплощать её в жизнь. Мы стремительно пытаемся вернуться к началу, но мы уже здесь, уже делаем. Она ничуть не боится, не вздрагивает и не пытается оправдаться. Она поднимает подбородок высоко и смотрит равнодушно.

– У тебя глаза заплаканные, – произнесла она, пригладив пальцами плед на своих коленях.

Свист вскипевшего чайника на мгновение заглушил бурлящую воду. Я засыпала в заварочный чайник зелёный чай, залила кипятком и со стуком поставила на стол.

– Всё нормально. – взяв две тарелки, я отвернулась к кастрюле с макаронами, стоящей на столешнице. – Тебе нужно поесть.

Лера вздыхает, глядя на тарелку с едой перед собой. В её взгляде бездна боли, что залегла под глаза и вылилась в морщинки, резко делая её старше. Перед тем, как взять ложку, она вернула мне градусник, показывающий тридцать восемь и три.

– У-у-у, – протянула я, – ты и правда заболела.

Словно в подтверждение моих слов, она громко чихнула, затем из-за стены послышалось глухое «Будь здорова».

– Ешь давай, – я кивнула на тарелку, присаживаясь за стол сбоку от подруги. Она подняла голову. – Что? Не смотри на меня так.

– Как «так»?

– Будто меня ранили смертельно. О себе побольше думай.

– Это ты слишком обо мне заботишься, – возразила Лера с едва скрытым недовольством.

– Кто, если не я?

– Могу сказать тебе то же самое.

Мы слабо улыбнулись друг другу.

– Сивацкая, ну ёб твою мать! – раздаётся по всей квартире, но никто даже бровью не повёл. Раздражённый Денис высунул голову из ванной. – Какого хрена ты опять свои окровавленные ошмётки оставила?

– Отвали, – крикнула я в ответ. – Это никому не мешает.

– Мне мешает.

– Тебе всё всегда мешает, – закатив глаза, я посмотрела на Леру и с несвойственной для себя нежностью спросила: – Ты чего?

– Хочу домой.

Она замолкает, и первые слёзы катятся по её щекам. Пристально глядит своими большими глазами, безмолвно кричащими о том, что её душа прямо сейчас разбивается вдребезги, и кусочки этой души вытекают из глаз солеными каплями. Тяжесть, подобно свинцу повисла под потолком.

Я тяну к ней руку. Лера перехватывает запястье, опускает её вниз и падает в мои объятия. Она тёплая-тёплая, только трещит по швам, боль скользит наждачкой по тонким венам жизни.

– Я так скучаю по родителям, – судорожно, шёпотом прямо в ухо. Всхлип. Вздох. Ещё один всхлип. Я глажу её по спине, положив подбородок на плечо, и еле держусь, чтобы не разрыдаться самой.

Лера повторяет «Всё будет хорошо», и мне хочется верить. Но от чего-то я знаю, что из чёрного омута наших бед не вырваться, и ступаю прямо в центр, кружась в круговороте поражений. На дне оказывается действительно хорошо, один вальс заменяется другим, и черти перестают бить душу на осколки. Я сама становлюсь его частью, полностью потонув в своих бедах, и лишь тёплая ладонь Леры держит меня, не позволяя упасть ниже.