Глава 14. Без конкретики (2/2)

Катя не могла ничего ей рассказать, потому что не знала, что с ней произошло. Когда такси, в котором ехали мама и Оля, столкнулось с потерявшим управление мотоциклистом, это называлось «автокатастрофа». Катя знала, потому что в телевизоре такое каждый день показывали. То, что сделал папа на её шестой день рождения, не показывали нигде. У этого не было названия. Зато была причина — он же её и назвал.

Катя росла точной копией матери. Блондинка с волосами цвета пшеницы, глазами необычного оттенка вечернего неба, способная, умная. Играла на фортепиано, занималась танцами, побеждала в конкурсах. Образцовая дочь образцового отца, который совершил невозможное и превратил их овдовевшую семью из рядовых петербуржцев в богачей-аристократов. Катя обязана была соответствовать его вечно растущему статусу, даже если находиться рядом с папой стало страшнее, чем гулять одной ночью по городу. Она так делала иногда — сбегала, когда отец, сделав дела, удалялся в свою комнату то ли насладиться моментом, то ли покаяться перед фотографией мамы. И Катя бродила по улицам. Всё надеялась встретить какого-нибудь незнакомого дядю с конфетками, который заманит её в переулок и там убьёт. Не везло.

Когда через пару часов ходьбы ей становилось всё равно, Катя возвращалась. Отец вряд ли замечал её пропажу. А утром — снова в школу. Снова улыбаться и тянуть руку, сидя на первой парте, и думать, будто произошедшее накануне ей только приснилось. А как иначе, если никто и никогда не замечал, что с ней что-то не так. Или всё дело в улыбке? Кого-то правда могла обмануть её улыбка?

— Не строй при мне такое лицо, — вечно хмыкала Анжи, когда они оставались наедине. — Мерзость пред Господом — уста лживые.

В четырнадцать Катя уже неплохо усвоила все эти уроки господа, которые по памяти цитировала Анжи. Ну, что лгать нельзя, но только если тебя на этом поймают, и что боженьке «уста лживые» простить легче, чем если две девочки случайно этими устами соприкоснутся. Надо ли говорить, что желание Анжи узнать больше о её теле было, по праведным заветам, более порочным, чем неспособность отца Кати отпустить «любовь» к своей жене.

«Ты вся в маму» говорила Анжи, если хотела разозлить её так сильно, чтобы сегодня сверху была Катя.

(это происходило очень редко)

((их это устраивало))

— Ты ведь просто нарываешься, да?

Зайцева смотрела на неё грустно, устало. Ещё бы ей не устать. Вряд ли эта счастливица планировала целый вечер потратить на Катю, когда её дома ждал горячий ужин, поцелуй в лобик от мамы и… что там за функцию отцы выполняют.

— А тебе только дай повод мне врезать.

— Кать, ты себя по-свински ведёшь.

— А ты ведёшь себя, точно малолетний хулиган, который не доживёт до двадцати, напоровшись на кулак собутыльника в подворотне. Не знаешь, что ответить — лезешь драться.

Уязвлённая Зайцева заткнулась. Катя осталась стоять в позе, к которой её привёл мощный удар по челюсти. Сгорбившись на полусогнутых ногах, она отстранённо сжимала и разжимала пальцы.

— Бля, если честно, я надеялась, ты ударишь в ответ.

Не разгибаясь, Катя заржала.

***

Обои в комнате Анжи с годами серели и желтели. Цветочный узор на них завял, как те букеты, которые Катя и папа всё реже приносили на могилу мамы и Оли. На кладбище Катя появлялась чаще него. Что он делал чаще — так это просил её купить самый-самый дорогой букет.

Кате нравилось ковырять ногтем эти обои. Стебли цветов были рельефные, и если сколупнуть кусочек, можно наощупь найти то же место. Анжи могла целовать её, а Катя подушечками пальцев искала цветочек, на котором остановилась в прошлый раз.

Конечно, они не ограничивались поцелуями. В конце концов, Евстрахий многому их обеих научил.

— Расскажи только мне…

Тому, что Анжи интересно изучать чужую боль.

…Пусть это будет ещё одним секретом.

Тому, что Катя совершенно не против её испытывать.

Анжи провернулась на стуле. Предоставленный самому себе сим Евстрахий завис посреди комнаты с безразличным выражением лица. Похудевший монитор с улучшенной графикой, но всё той же горящей симовской кухней, заслоняло спокойное лицо Катиной знакомой.

— Так больше не может продолжаться.

— Что, ты так часто убивала Евстрахия, что он взбунтовался?

— Меня умиляет твой острый язычок, Катенька. Как мы докатились до жизни такой, м?

— Так что там с Евстрахием? — потянулась Катя, не умаляя ехидства. — Я ведь переживаю, он почти член семьи.

Они как обычно тусили в комнате Анжи, которая как обычно играла в Симсов — уже вторых — а Катя как обычно лежала на её одноместной кровати. Коричневое покрывало, древнее как красный ковёр на стене, неприятно царапало кожу. Воняло ладаном, как в церкви, зато на тумбочке у кровати красовались обшарпанные и вряд ли богоугодные наклейки с покемонами. Катя даже знала, что одного из них зовут сквиртл. Анжи недавно весь вечер потратила, объясняя ей, что это такое.

— Евстрахий, живущий и верующий в Меня, не умрёт вовек. А ты, Катенька, такими темпами сдохнешь.

— Нет, — Катя пожала плечами. — Щедрая эволюция подарила мне навык вылезать из бассейна и без лестницы.

— Лучше бы она подарила тебе инстинкт самосохранения.

— Это? — Катя подняла руку, на которую столь выразительно смотрела Анжи. Порезы на ней легко скрывались, стоило опустить рукав, но саднили при любом движении. — Это же ты мне оставила.

— Чтоб ты наконец-то перестала хныкать.

Катя цокнула языком и отвернулась к стенке. Она давно уже соскребла все цветки на обоях, и теперь проглядывающие куски серой стены напоминали плесень на забытом в холодильнике сыре.

— Анжи, если ты будешь поучать меня, я лучше пойду.

— Куда? — хмыкнули у неё за спиной. — Домой?

— Могу и домой, — упрямо буркнула Катя. — Он сейчас на работе почти всё время.

— А когда не на работе, он что?

Катя не ответила. Судя по оживившейся музыке и тарабарщине из серо-синих динамиков, вторых Симсов сняли с паузы, чтобы в очередной раз упокоить Евстрахия.

— Я думаю сменить имя, кстати.

— Будешь Иванова Иисусия? Аллах Акбаровна? Будда Вячеславовна?

— Жанна Ночная.

Катя аж присела на кровати. Лежать ебалом к стенке было несоизмеримо скучнее, чем видеть бесконечные смерти запертого в мониторе сима.

— Лол, что? Какой-то порнушный псевдоним.

— У кого что болит, — благодушно отозвалась Анжи, накликивая мышкой очередную беду на Евстрахия. — Чем абсурднее будет моя религиозная персона, тем больше запомнится. Чем чаще смеются над моим именем, тем больший вес оно обретёт. Парадоксально, но факт.

— И зачем тебе маленькая уютная секта?

— Связи, Катя, — Анжи потёрла большой и средний палец, подтянула левую ногу к груди, а вторую свесила со стула. — Деньги, связи, услуги. Меня в нашей школе уже опережает одна популярная дама, поэтому я должна крыть козырем посильнее. Быть полезнее неё, знать больше слухов, чем она. Создавать слухи, ведь это самый верный способ узнать их первым.

— Так и зачем тебе это? Что ты купишь на деньги? — Катя закатила глаза по широкой дуге. — У меня дохера денег, но что-то как-то…

— У тебя? У твоего отца много денег, Катенька, а у тебя ни гроша за душой.

— Какая разница?

Анжи запрокинула голову, но так и не смогла извернуть шею достаточно, чтобы стать совой или инвалидом.

— И деньги, и дом, и даже ты — всё его. Ничего в твоей жизни не принадлежит тебе.

Они с Зайцевой стояли в центре пустого баскетбольного поля. Мяч откатился в сторону. Щиты с корзинами отодвинулись, расчищая пространство для их потасовки. Ноги Кати наизусть знали размеры этого поля: сколько нужно пробежать, пройти, пропрыгать, чтобы попасть из центральной точки в трёхочковую зону, под корзину, да хоть на скамейку запасных. И расстояние сейчас не сходилось. Там, где один шаг прежде покрывал здоровую часть центральной зоны, она к Зайцевой и за десяток не могла приблизиться.

То же можно было сказать и о их матче — он никак не начинался. Неловко стало даже Кате, которая так давно не испытывала это чувство, что не сразу вспомнила ему название. Молчали, смотрели. Уже и не дрались. Решение пока не приняли, уйдёт ли Катя из команды или останется. Она ещё не узнала, насколько всем её, сука, усилиям далеко до врождённых талантов Ирки.

Кто-то должен был нарушить равновесие. Кто-то, для кого пропустить этот матч было бы равносильно смерти.

— Вы слишком грустные для соперниц перед важнейшим финальным матчем. Разве это не волнительно? Или вы просто меня ждали?

Она стояла в дверях, драматично воздев руки. Катя позвала её, когда ещё с Зайцевой в метро ехали. Таковы были обязательства. Последнее обязательство перед Сахалиновой, если та не возьмёт свои слова назад. Пришла-то она сюда самой первой, но долго переодевалась в мужской раздевалке, чтобы теперь в розовом поло с белой бейсболкой и сияющим свистком на груди хлопать в ладоши.

— Итак, в левом углу ринга у нас…

Ирка Зайцева, которая по словам Жени некрасиво хныкала, неумело целовалась, ебалом не вышла, была слишком высокой, недостаточно худой, чересчур тупой и вообще бесполезной чмоней. Список был таким длинным, что уязвлённо закусившая губу Ирка к его концу просто тёрла шею и позёвывала. Катя не была уверена, что не отключилась и не пропустила ещё дюжину характеристик Иры.

— В правом углу ринга — Катя Краснова!

Ирка заинтересованно приподняла бровь, а сама Катя выдохнула и отвернулась. Следующая по пятам тишина виновато развела руками.

— А её ты хуями крыть не будешь?! — тут же взорвалась Ира.

— К Катюхе у меня претензий нет, девчуль.

— Но ты же сама говорила…

— Что она про меня говорила?

Взгляд Ирки скользнул влево и вверх, потом вниз, потом она чуть прищурилась и посмотрела Кате в глаза.

— Что ты во всём меня лучше.

Слова Анжи не шли у Кати из головы. Конечно, она задумывалась об этом не в первый раз — у неё вообще была привычка много думать. Только когда твоя самая близкая знакомая говорит это, и говорит вслух, мысль оседает прочнее.

У Кати ничего не было.

А у кого в их возрасте было? В семнадцать, когда любой подросток жил с родителями и мало кто задумывался о работе? Не в престижной гимназии, где Катя училась, уж точно. От дноклассников к ней и пристало ощущение, что деньги Сергея Краснова — её деньги.

И как она жила с этим? Как ей не было противно есть с ним за одним столом, существовать на его, несомненно, теневой заработок? А Катя понимала, что сколотить такое состояние в такие сроки он иначе не мог, и даже знала, где найти этому доказательства…

Постойте-ка. Доказательства.

Она ведь мечтала обратиться в полицию, показать им давно уже сделанные фотографии, посадить его. Только медлила — ведь никого из семьи больше не осталось. В детский дом она не хотела, променяла бы одно горе на другое. Нет уж. Все её планы об это разбивались. И тут Анжела права, наверняка поэтому её толкала к этой мысли — деньги. Будь у Кати деньги, она бы не боялась. Она бы лишила этого рукопожатного бизнесмена каждой копейки, а потом впаяла бы ему пожизненное и наслаждалась историями о том, как в тюрьмах к преступлениям вроде его относятся. Прибегла бы, наконец, к помощи Анжи и её изобретательности на всякого рода пытки.

Лишь бы только у неё были деньги…

Зря Катя обманывала себя и думала, что этот матч важен лично для неё. Какой там. Женя буквально наняла её, чтобы потрепать нервы Ирке и заманить к себе поближе. Чтобы они нашли уже свою великую гейскую любовь, а Катя получила шанс на возмездие. И вроде все довольны, план Жени восхитителен в своей сложности. Только какого хуя.

Какого хуя, стоило Жене появиться в дверях, у Кати задрожали руки.

Она не знала, что в её груди теплилось предвкушение, пока не растеряла его, слушая ебучие подколы от Сахалиновой к Зайцевой. Она не понимала, как кайфанула от этого удара по лицу — он ведь такой настоящий, такой искренний. Анжи с её «щас тебе бабочку ножом на копчике выбью» никогда бы. Никогда бы не приблизилась к этому. Кате, блять, просто хотелось подраться с Иркой. Без Жени.

— Разумеется, мы ждали только тебя, — злее, чем ей бы хотелось, выдохнула Катя в затянувшемся молчании. И Сахалинова, продолжая улыбаться, пересекла поле.

— Как это мило с вашей стороны! Итак, мои дорогие спортсменки, я уже всё решила. У меня есть отличная идея, как вам сойтись в смертельном…

— Жень, а съеби-ка ты нахуй.

— …поединке и продемонстрировать свои навыки. Это не должно быть слишком быстрым, но и не должно затянуться, и… — Женя осеклась, загибая пальцы, и повернулась к Ирке. — Ась?

— Уходи, — повторила Зайцева, но Катя и со второго раза не была уверена, что расслышала её верно. — Это между мной и ей сейчас.

И когда Ирка выразительно посмотрела на Катю, той впервые удалось поймать на лице Жени Сахалиновой потрясение.