Глава 14. Без конкретики (1/2)
Уже давно
Жизнь превратилась в нуар кино
Но что в финале мне всё равно
Устал от места, где неуютно, тесно
Где осуждают свысока
И ждёт меня лишь бездна
Холодно до жути. Её пальцы превратились в подрагивающие красные культи, которые она тёрла друг о друга, дышала на них мёрзлым воздухом. Какой-то дядя матерился, расхаживая вдоль глубокой ямы, обходя её по самому краю и едва не поскальзываясь. Папа стоял неподалёку, кивая, как неваляшка. Глаза у него посерели несколько дней назад, и с тех пор он пугал бледным, костистым лицом.
Перед ними лежали две одинаковые коробки из дерева — белые, с золотыми крестами, как из дешёвой рекламы ритуальных услуг. Люди на памятниках часто улыбались, но мама и Оля неестественно хмурились. Никому происходящее не нравилось, но все были вынуждены принимать участие.
Сбоку кто-то всхлипывал. Сочувствующие, блять.
Кто-то говорил, что теперь им будет хорошо и спокойно. Да уж, сдохнуть всегда проще.
Что их души… Катя не слушала.
— Им на самом деле всё равно, — заверила девочка, которую Катя в тот день видела впервые. — Это не для мёртвых. Для живых — чтобы думали, будто плачут не зря.
Катя не отвечала. Она считала горсти земли, которые падали вниз. Раз, два…
…три-четыре. Раз-два-три-четыре.
Катя сама не заметила, как стала по привычке кивать в такт ударам. Стрельнув глазами в Ирку Зайцеву, она поджала губы, отчего-то понадеявшись, что выражение неудовольствия избавит от назойливого звука. Не тут-то было.
…три-четыре. Раз-два-три-четыре.
— Это ты так разминаешься? — едко спросила Катя, уже не глядя на неё.
— Ну да.
Губы Кати, которая не смогла в этой короткой реплике найти зацепку, чтобы раскрутить в спор, снова искривились. Она демонстративно сложила руки на груди, прошла мимо колотящей мяч о пол Зайцевой и села на одну из коричневых скамеек. Торчащие гвозди, тоже окрашенные, царапались об оголённые части бёдер ниже линии шорт. Катя опустила руку, трогая шляпку гвоздя подушечкой пальца. Недостаточно острый.
— Ты бы тоже размялась. Вдруг это твоя последняя игра.
— Я и холодными руками смогу тебе забить.
— Ты охеренно забиваешь, — буркнула эта назойливая сволочь, — на свою команду, на меня. На себя.
— На тебя? — решила усмехнуться Катя, хотя куда больше её удивил последний человек в этом списке.
Зайцева поймала скакнувший от пола мяч и повертела его в растопыренных пальцах. Всё смотрела на Катю исподлобья, а та отказывалась принимать такой ответ. Что это было — жалость? Сочувствие? Хотя бы не презрение; этой приправы Катя вдоволь испробовала в компании Сахалиновой и запах узнала бы за версту.
Пожалуй, если Зайцева смотрела так, её несостоявшаяся девушка наверняка что-то да растрепала. Может, поддастся теперь, чтобы бедная и несчастная Катя победила хоть в чём-то? Несмотря на всю унизительность этой перспективы, Кате даже хотелось посмотреть, как Зайцева приносит в жертву свой любимый спорт, чтобы немного порадовать случайного человека. Случайного человека, который, в её глазах, охмурил драгоценную актрису загорелого театра.
Нет, в этом матче не было места жалости. Что бы там Зайцева ни испытывала к Сахалиновой, что обе наверняка считали «любовью», Катя встала ей поперёк трахеи. Зайцевой нужна была эта победа не чтобы сохранить капитана команды, а чтобы показать своей тёлке, у кого на районе яйца менее куриные.
Так посмотреть, никому из них нахер не нужен баскетбол, а?
— У взрослых вся жизнь такая, — продолжала вещать та незнакомая девочка. — Они делают всякую ерунду, а не то, что хотят.
У Кати в тот момент кружилась голова. Ей чудилось, что если она вдохнёт, то пошатнётся и рухнет в эту бездонную яму, что её там поймают чужие руки, залепят рот землёй и больше не отпустят. Она машинально всмотрелась в гроб, где лежала мама. Когда с ней «прощались» чуть раньше, у неё было такое умиротворённое лицо. Папа говорил, она за ними присмотрит. И, наверное, если Катя оступится и упадёт, маме придётся отложить свои дела, где бы она ни оказалась, придётся вернуться и вытащить Катю на твёрдую землю.
Или что-то такое она подумала тогда? Чёт неебически утешающее. Конечно, какое бы дерьмо ни происходило с Катей, ей уже никто не мог помочь. Разве что папаша сам столкнул её в яму, чтобы потом присыпать сверху — раз-два-три-четыре.
Она хорошо запомнила лицо этой незнакомой девочки на похоронах, которое однажды стало самым знакомым из всех её ровесников. Девочку звали… по-разному, лол, и лицом она походила на безумного пророка. Широченными глазами смотрела на два гроба и на могилы, будто мёртвые обещали ей в конце церемонии вылезти на бис.
Мёртвые лежали. Живые побросали землю, закопали мёртвых и пошли отмечать. Тогда это называлось «поминки», но Кате жгло горло непонимание: почему вы празднуете?
— Ты чего?
Катя моргнула, и чарка водки на её глазах сменилась пластиковым стаканчиком, из которого Зайцева хлестала воду. Она, потаращившись на Катю с очень сложным лицом, приподняла смятый стакан.
— Будешь?
Катино «нет» затерялось в глотке. Пока она прочищала горло, чтобы достать его, как волосы из слива в ванной, Зайцева успела набрать воды из бутыли с помпой в углу зала. Стакан поднесли на вытянутой руке, и сидевшая на низкой скамейке Катя машинально заслонилась.
— Ты чё? Я ж не вылью его на тебя.
— Я не хочу пить, — сквозь зубы сказала Катя, опуская руки и отталкиваясь кроссовками о лакированный пол. — Ты закончила свою разминку?
— Да. Попей, ты бледная какая-то. Хочешь гематогенку?
— У тебя анемия, что ли?..
— Просто мама с собой даёт…
Катя почему-то легко представила, глядя на Иркины румяные щёки, как её неведомая «мама» подкладывает в спортивную сумку ворох гематогенок, жвачку и какие-нибудь сраные пирожки «друзей угостить». Зайцева любыми их победами так гордилась, а медалями с таким удовольствием размахивала, что её наверняка дома за них хвалили. Они дома явно отмечали — нет, блядь, праздновали — глупый финал очередного глупого кубка, в котором половина команды сыграла на отъебись, но драгоценная Ирочка пробила несколько мячиков по воротам.
— Да чё ты?! — заорала Зайцева, когда Катя, забыв себя остановить, вцепилась ей в плечо с ногтями. И даже обнаружив себя за этим нелицеприятным занятием, она не хотела прекращать.
— Я никогда — больше не буду — с тобой играть, — разделяя слова, произнесла Катя тем тоном, каким в конце фильма объявили бы убийцу. — Даже если ты трижды обыграешь меня, я лучше сожру подушечку с иголками, чем буду твоим «товарищем по команде».
Уязвлённая Зайцева прищурилась, губы задрожали. Катя — улыбнулась. Что ещё она могла раскопать в себе, что станет для Зайцевой неприятным откровением? Как ни ворошила сознание, лучше победы в этом тупом матче ничего придумать не могла.
— Так что, Зайцева, сыграем? — шепнула с придыханием. — Мы же должны посмотреть, как ты всухую продуешь чувихе, которая даже не будет стараться.
Чужое плечо выскользнуло из её хватки. Зайцева поправила свою майку, неверяще посмотрела на Катю, развернулась и вышла из спортивного зала к раздевалкам.
Когда процессия столпилась у автобусов, не было ощущения, что похороны закончились. Вроде это такой способ окончательно расстаться с близкими, но для Кати ничего не изменилось. Что открытый гроб и чужеродные бледные лбы, которые они целовали, что первый ком земли, что последний. Она надеялась, что к концу этой непонятной последовательности действий почувствует облегчение, но внутри секунда к секунде росло только непонимание.
— Катюш, — сказал отец хриплым голосом, — мне нужно пару вещей обсудить. Побудь с Ивановыми, ладно?
Знать она не знала никаких Ивановых до этого дня, но кивнула. С тех пор, как папа разбудил её среди ночи, и она без ботинок выбежала следом на мороз искать в январских снегах тела мамы и Оли на обочине, Катя только и делала, что кивала. Она перестала что-либо понимать ещё тогда. Она просто делала, что ей говорили, и даже если б папа наказал лечь под колёса этого бело-зелёного автобуса, Катя бы молча повиновалась.
— Катенька, мы тут, — какая-то женщина призывно махнула рукой. Иванова, наверное? Катя медленно подошла к ней. — У Анжелы для тебя кое-что есть. Анжи, ты его не потеряла?
Та самая девочка, которая объяснила, что мёртвым всё равно. Белобрысая, улыбчивая, с краешком аляповатого сине-рыжего свитера, торчащего из-под тёмно-синей зимней куртки. Она вытянула руку и разжала пальцы, опуская на раскрытую ладонь Кати маленькую фигурку, как из «киндера».
— Держи.
Зайцева сделала круг до раздевалки и обратно. Вернувшись, несмотря на драматичный уход, она сунула застывшей в своих мыслях Кате батончик в жёлтой обёртке.
— Держи, вампир бледнолицый.
Катя вздохнула ещё до того, как опустила голову и всмотрелась в лежащий на раскрытой ладони гематоген.
— Как же ты собой гордишься, наверное.
Зайцева пожала плечами, даже не пытаясь скрыть улыбку.
— Слегка.
Улыбающийся заяц с огромными зубами и торчащими ушами. Катя кивнула, но не могла даже улыбку выдавить.
— А где шоколадка? — укоризненно шепнула мама Анжелы.
— Потерялась, — ответила девочка, глядя Кате прямо в глаза. — На всё воля божья.
В кармане у неё надрывно хрустнул фантик.
***
Дом Анжелы всегда казался ей удивительным местом из того же измерения, что и школы с индивидуальными шкафчиками в воскресных мультиках. Катя приходила сюда чаще, чем к себе домой — пока жизнь позволяла. Папа ударился в работу, «и слава богу», как Анжела приговаривала, а найти сиделку-жену-любовницу не удосужился. Ивановы, друзья семьи, милостиво разрешали заглядывать к ним после школы и смотреть, как любимая дочуся играет в компьютер. Игра всегда была одна — Симс, ведь ничто иное удовлетворить аппетиты Анжелы не могло.
— И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, — заклинала она, вылепляя очередному симу нос размером с его же голову. Потом щёлкнула пальцами дважды: — Имя, мне нужно имя!
— Лёша, — наобум сказала Катя.
— Евстрахий!
Анжела нуждалась в аудитории, но не умела или не хотела с ней взаимодействовать. Если б Катя вздумала промолчать, на неё бы тут же обратили внимание — наигранно-сочувствующий взгляд, моргающие голубые глазки божественного творения природы. Зато её ответы ничего не значили. Пожалуй, дело даже не в аудитории, просто Анжеле требовался закадровый смех.
— И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, — вскоре обрадовалась Анжела, когда её симы наконец-то шагнули в детализированный мир пиксельного секса. — Кать, а как это выглядит? Ну, если без цензуры?
Она бы сделала вид, что не поняла вопроса, если бы смуглый палец Анжелы не ткнулся в пузатый монитор и бежевую кучемалу на симском диване. Катя как можно медленнее втянула воздух носом и посмотрела на обернувшуюся девочку.
— Анжи, я же по секрету рассказала…
— Я знаю, — с самым серьёзным видом ответила она. — Я никому не скажу. Клянусь самим небом, самим Аллахом.
— Тогда зачем ты--
— Расскажи только мне, — Анжела провернулась на стуле. — Пусть это будет ещё одним секретом.
Синий компьютерный стул с неработающим рычажком высоты, на котором она сидела, ударился спинкой о край стола. Предоставленный самому себе сим Евстрахий, только что евстрахнувший свою девушку, завис посреди комнаты с отсутствующим выражением лица. Его жизнь, полную горя и отчаяния, удалённых лестниц в бассейне и бесконечных пожаров на кухне, заслоняла любопытная морда Катиной лучшей подруги. Может, лучшей она бы и не стала — просто другой не было.
Кате было восемь лет, и в прошлую их встречу она рассказала Анжеле свою главную тайну.
Рассказ не был подробным. Он не был рассказом. Катя просто разрыдалась. Кажется, тогда Анжела читала детскую медицинскую энциклопедию? Пухлую книгу в красной обложке, из которой почерпнула, что дети наследуют черты своих родителей.
— Ты на своего папу вообще не похожа, — тут же заметила Анжела, оторвавшись от сопровождавших всю книгу диснеевских иллюстраций. — Я её видела только один раз и уже мёртвой, но я бы сказала, ты больше похожа на…
— Твою мать!
Катя швырнула жёлтую гематогенку на пол, подпрыгнула и вдавила её кроссовком. Тёмная жижа приняла форму подошвы, слиплась с обувью, но нехотя и без удовольствия.
— Нахера? — спросила Ира.
— Тебе ли не всё равно, Зайцева? — с пузырящейся слюной на губах ответила Катя. — Заботливая мама положит ещё.
Последовавший удар Катя приняла зубами и злой улыбкой.
Когда Анжела потянулась, чтобы дать ей вторую пощёчину, всхлипнувшая Катя зажмурилась и подняла руки.
— О, реагируешь. Так ты чего ревёшь? Давай, рассказывай.