Глава 10. Звучи (1/2)
Прощальных белых поцелуев след во мне
Ты не вернёшься
— Не хотите говорить?
Снежане просто нравилось это неловкое молчание. Она лишь запаливала новую сигарету, собирая мысли в кучку, а Ирка этой паузой уже давилась.
Сделав целительный вдох, Снежана вдруг подумала, что «Катюха», с которой решила замутить Сахалинова — та же «Катя», торговавшая пиздой на Невском пару дней назад. Имя такое простое и распространённое, что не осело в памяти. В каждом классе было по три штуки этих Кать — поди их всех запомни. Правда, чем больше оказывалось сходств между неулыбчивой Катей и девушкой с фотографии, тем меньше Снежана понимала, нахера эта девка понадобилась Сахалиновой. С каких это пор великую звезду потянуло на благотворительность?
Снежана тряхнула сигаретой и глянула на губы Ирки через падающие хлопья пепла.
— Знаешь, что такое побуждающее происшествие?
— Что-то типа… деепричастного оборота?
— Ха. Это событие, с которого начинается любая история. Если у нас есть главный герой Вася, который откладывает поход в ларёк за сижками, — Снежана тряхнула пачкой, в которой осталась всего одна, — то когда сигареты закончатся, это и будет побуждающим происшествием. Вася поднимет жопу с дивана, выйдет из дома… и что-то произойдёт. В литературе, конечно, всё не настолько приземлённо. Там либо враги сожгли родную хату, либо брат ёбнул отца, либо кружевное платье юной девочки оказалось слишком притягательным для фокального персонажа.
— Э-э-э-э…
— Короче, — Снежана раздражённо дыхнула в сторону Ирки, — пересказывать тебе всю историю наших взаимоотношений будет муторно. Либо я больше расскажу о ней, как о человеке, либо опишу «происшествие». Догадываюсь, что тебе не терпится узнать, почему у нас не вышло жить долго и счастливо.
Лицо Ирки изобразило мыслительный процесс, но и пылесосу было ясно, что её заинтересует именно второй вариант. Ещё бы она не хотела разобраться, где лежат грабли «мы поссорились, расстались и больше не общались».
— Хочу узнать о происшествии.
— Ясен хер. Ну, всё просто, — думала она. Всегда, пытаясь вернуться к точке, после которой их общение развалилось, Снежана упиралась в один и тот же момент. — Когда мы познакомились, я была чуть младше тебя. Невыразительная девочка со средними оценками и рядовой семьёй. Как и в любой рядовой российской семье, брак моих родителей трещал по швам. Устав кричать друг на друга, они расходились по углам и по очереди кричали на меня. Тут и выяснялось, что, несмотря на всю обыкновенность нашей семьи, средние мои оценки их почему-то не устраивали.
Ирка выглядела заинтригованной и слегка грустной, с отчётливой мыслью «понятия не имею, каково это» на ебале. Учебный год только начался, так что Снежане ещё не довелось увидеться с Зайцевыми-старшими, и о семье Ирки она могла только догадываться. Если не лезть глубоко, эта девочка не выглядела обделённой родительской любовью.
— Не пытайся поставить себя на моё место, — ухмыльнулась Снежана. — Я рассказываю тебе не для того, чтобы ты это прочувствовала, а чтобы никогда не смогла.
Ирка нахмурилась, что её преподавательница сочла приглашением продолжать.
— Лет эдак двенадцать назад я связалась с плохой компанией. Они и пили, и курили, но всё ещё меньше, чем мои родители. Скорее, чтобы взрослыми себя почувствовать, знаешь? Хмурые внешне, глуповатые в кругу друзей. Она — и ещё несколько дворняжек вроде меня.
— Как её звали?
— Оксана. Окси. Хотя она предпочитала свою кличку — «Драка».
— Бля, — усмехнулась Ирка, — я бы такую тоже предпочитала.
— А у тебя нет своей, «Молния»?
Ирка покраснела. Маленькая и несносная Ирка, которая настолько освоилась, что сидела на кровати почти вплотную к Снежане. Им во-о-от столько оставалось, чтобы начать тереться руками. Снежана пыталась не переступать грань, но, если глаза её не обманывали, Ирка занималась обратным.
Или реально почудилось, что после этой фразы Ирка дёрнулась и двинулась поближе к ней.
— Да меня так почти не зовут. Кликуха крутая, но все уже забыли про тот случай.
Снежана поставила бы свой пылесос и всю эту квартиру, что Сахалинова не забыла.
— Тебе же она нравится?
— Спрашиваете.
— Тогда решено, — Снежана наклонила голову, как это сделала бы Женя, — маленькая Молния.
Сверкнула в глазах Ирки. Для неё — это откровение, пропущенный удар сердца, дрожь. Для Снежаны — знакомый приёмчик, который и выглядел круто, и толпу на вечеринке развлекал, да только набил уже оскомину. Она была слишком старая, чтобы не видеть, на какие кнопки жать у этой девочки. И девочка слишком открытая, чтобы их не заметить. И всё это друг на друга накладывалось, и Снежана понимала, что могла бы поцеловать Ирку сейчас, не встретив возражений.
Снежана медленно подалась вперёд, сохраняя лукавый наклон головы, целясь ровно в приоткрывшиеся губы Ирки. Остановилась до того, как одна из них бы сорвалась, ведь среди всех этих кнопок была и чуть менее очевидная. На ней было написано «поиграй со мной», и она вся была замацана следами от ногтей Сахалиновой Жени.
— О чём это я… Ах да. Моя первая любовь, — Снежана вежливо улыбнулась, отворачиваясь. Что-то скрипнуло — матрас, зубы Ирки или шестерни в её голове. Наверное, не будь этот разговор таким трагичным и серьёзным, одиннадцатиклассница уже бы на неё набросилась. — Несмотря на грозную кличку, она не была жестокой. Обычная сирота, которая пыталась выжить. Крала, если могла этим прокормить друзей, дралась, если нужно было отбить кого-то из своих у пристающего пьянчуги. Отжимала деньги, если не хватало на зимнюю куртку. Так я с ней и познакомилась. Выглядела настолько жалкой, что деньги мне вернули.
— И вы тогда были… друзьями?
Ну, если друзья сосутся через десять минут после знакомства — несомненно.
— Мы были вроде как семьёй. Взрослые звали нас шайкой или бандой, и мы, кажется, чересчур в это поверили. Стали воровать что покрупнее, типа телеков или поддержанных тачек. Даже раздобыли байк. Я его раздобыла, — Снежана затянулась от сигареты, в которой пепла оставалось больше, чем табака. — Какой-то чел припарковался у аптеки, зашёл внутрь в спешке, оставил ключи. Ну, я села и поехала.
— Ебать, — с уважением выдохнула Ирка. Снежана не могла спутать мелькнувший в её глазах огонёк: такой же, как у Драки, когда та впервые увидела, какого красавца ей подогнали.
— Она то же самое сказала, слово в слово. А потом — «что, не могла и шлем спиздить?».
Снежана засмеялась, дуя на сигарету, чтобы потушить её, как свечку. Затолкав бычок в пустую пивную банку, она поставила её в угол и устроилась на кровати поудобнее.
— Как сядешь на него, так все тревоги забываешь. Нашу бедность, наших родителей или их отсутствие, наше дерьмовое будущее. Я только один раз попробовала, но тут же пристрастилась. Что уж говорить о ней.
Хотя бы это будет Ирке знакомо, и, может, Снежане не стоило рассказывать ей о прелестях высоких скоростей и ненадёжного транспорта. Ирка выглядела, как безумная девушка, которая с радостным хохотом вмажется во что-нибудь в погоне за адреналином.
— Драка присвоила его — настолько он ей понравился. Она делала своей собственностью всё, что приходилось ей по нраву.
Ирка посмотрела точно сквозь Снежану. Пережёвывала эту мысль — «сделать своей собственностью», «присвоить». Ей уже семнадцать, и она настолько простая, что не додумалась бы без чужой подсказки? Сахалинова должна была отстёгивать Снежане проценты за этот ёбаный секспросвет.
— Я угнала его в декабре, — Снежана потянулась и будто бы невзначай поправила светлые пряди на лбу вздрогнувшей Ирки. — Сказала, что это подарок на Новый год. Драка каталась на нём каждый день следующие два месяца.
Челюсть Ирки сиганула вниз, когда она секундой позже поняла намёк. Снежана подавилась горьким смехом.
— Моя история не такая, Молния. Окси жива и здорова… я полагаю. Хотя ты всё верно поняла. Она действительно угодила в аварию.
Снежана драматично замолчала, чтобы вспомнить события того вечера. Ничего не нужно было вспоминать. Она бы предпочла забыть.
— Конец января, всё замело, видимость была нулевая. Гололёд. То, что она вылетела на встречку, было вопросом времени. Вмазалась в такси, вылетела из седла. Выжила, даже без шлема — приземлилась в огромный сугроб. Пассажирам автомобиля, — Снежана хрустнула замерзающими от сквозняка пальцами, — повезло меньше.
— Блять.
— Ага.
И долгое время они просто молчали.
***
Тишина была даже приятной, наверное? Женя так привыкла к своим ГРОМКИМ мыслям, щелчкам фотоаппаратов и цоканью каблуков, а ещё беззвучно-громкой обиде Ирки, что… помолчать с Катюхой она была не прочь. Та только и делала, блять, что молчала, несмотря на очень даже искренние потуги Жени в последние минут двадцать.
Женя свесила руку с кровати, чтобы не заляпать простыни мокрыми пальцами.
— Приём, Катюха. Я не жду прям аплодисментов, но могла бы хоть спасибо сказать?
Катя жалась рядом с ней, пряча нос между Жениными лопатками, царапая что под руку попадётся.
— Отъебись, — только и могла сказать она. Женя улыбнулась невысказанной шутке.
Странно было оказаться тем самым человеком, который в постели так и не разделся, и которому спину согревала Катюхина голая грудь. Обычно всё наоборот. Исключая, конечно, тот сетап, где Соснову делают то, что его фамилия подразумевает, и там скорее с него нужно штаны содрать. А так — Женя любила оголяться. Не всегда буквально, но всегда — до костей. Обожала взгляды, румянец на чужих щеках, ведь «модель» — это не просто титул, это, блять, триггер варнинг. Осторожно, возможно осадки в виде того, что плохо отстирывается.
И она обожала правду и то, как та резала людей. Но вот, каким-то непостижимым хуем, Женя проводила ночь с девочкой, которая не смотрела ей в глаза, не интересовалась её телом и ненавидела секс. Принуждение тоже ненавидела, только и жить без него не могла. Ебанутая, с которой нужно установить дисбаланс власти, и именно для этого Женя раздела её, а не себя.
Женя закатывала глаза на едва слышные всхлипы Катюхи, а та не видела это, но явно чувствовала.
— Давай, посмейся, что ли. Или назови меня шлюхой — все это обожают под конец.
— Сестрюня, звать тебя шлюхой будет оскорблением всего благородного рода шлюх, — скривилась Женя. — Проститутки берут деньги за то, что ублажают других людей. Ты — за то, чтобы сделать себе больно. Вертела ты чужое удовольствие, не так ли?
Дыхание Кати прервалось на секунду, а затем выровнялось. Женя решила сувать хуи, пока горячо.
— Ты, блядь, самый тупой на свете голубь, который влетает в закрытое окно раз за разом, не понимая, хуле на нём смачное пятно остаётся.
— …
— И что же я предлагаю? Это желаешь услышать?
— …
— Сука, ты либо умоляй, либо встань и выйди. И мы обе знаем, что ты умеешь только одно.
Вздох, который за этим последовал, куда больше на субъективный вкус Жени напоминал рычание Ирки.
— Пожалуйста, скажи, что мне делать.
Женя повернулась на кровати, чтобы видеть удивлённую моську Катюхи и как та смешно ёрзает, отодвигаясь от неё. Достаточно было сдвинуться немного вперёд, и ещё, и ещё, загоняя её в угол. Женя положила руку с мокрыми пальцами ей на щёку, когда побег Кати оборвала некстати возникшая на пути копчика стена.
Женя мило улыбнулась и заорала:
— Из дома, блять, выйди! Серьёзно, у тебя вся жизнь свелась к сосанию хуёв, а ты ещё удивляешься, хуле тебя это до конца не убивает, но и особо счастливой не делает? Месть, ну да, и что она исправит? Ты и сама не знаешь. Вцепилась в неё, лишь бы не искать то, что поможет на самом деле.
— …
— И думаешь, будто я просто издеваюсь над Иркой, но у меня-то есть цель. У тебя нет цели. Ты один раз восстала против судьбы, схитрила за спиной папочки, и что, по-твоему этого достаточно? Делать то, что папочка бы не одобрил, даже если получается та же самая хуйня? Ты настолько тупая, Краснова?
Она стоически смотрела Жене в глаза. Пряталась за панцирем, щитом — как и всегда, когда ей становилось слишком больно. Женя хрустнула костяшками перед тем, как разломать его на куски.
— Либо признайся, что тебе нравится быть папиной дочкой, либо сделай уже с этим что-нибудь.
— Да что ты хочешь, чтобы я сделала?..
— Что ты хочешь, идиотка, — прорычала Женя. — Не то, что хочет папочка, не то, за что платит Женька Сахалинова, не то, что говорит делать учитель, и что ты думаешь все от тебя ждут. Иди к зеркалу, посмотри на свою зарёванную рожу и реши, без чего ты не можешь жить. Если бы завтра тебя размазала машина слоем масла «Простоквашино» по бородинскому хлебу, что бы ты хотела успеть перед смертью? То-то и оно.
Взгляд Ирки давно бы превратился из обиженного и затравленного в злой, но глаза Катюхи оставались пустыми. Лишь где-то глубоко-глубоко на дне в них плескалось и никак не могло подняться море возможностей.
— И неужели этим что-то была бы жалкая месть?
***