Глава 8 — Что было до (1/2)

Борис Петров

Давно это было. Я тогда примерно твоего возраста был, Антон. Мой брат... Николай… он всегда был непоседой, в отличие от меня. Сколько себя помню, он никогда не сидел на месте. Всё время где-то бегал, что-то выдумывал, постоянно искал себе приключения. И ведь находил, каждый раз. Иногда даже специально.

Я был… другим. Спокойнее. Дом, школа, помощь отцу. А он, как ветер. И знаешь, Антон… тогда я думал, что он просто вырастет и всё это пройдёт. Что уляжется, как у всех. Но не улеглось...

***

Лес дышал свежестью после недавнего дождя. Порывы ветра срывали с деревьев листья, и те, кружась в танце, опускались на гладь воды. Озеро слегка дрожало от их мягкого касания, расходясь кругами.

Борис сидел молча. На нём была старая потрёпанная куртка, перчатки без пальцев и резиновые сапоги. В руках он держал спиннинг, поплавок которого лениво покачивался среди разноцветных листьев, сливаясь с осенней палитрой. Рядом лежала небольшая сумка, термос с горячим чаем и старая металлическая коробочка с червями для наживки. Он любил это занятие — отдохнуть от чужих голосов, послушать молчание леса, которое освежало мысли.

Но сегодня тишина была неполной.

— Боря! — раздался за спиной звонкий голос подростка.

Борис обернулся. В нескольких метрах у дерева стоял его брат Николай в разноцветной одежде и кроссовках, несмотря на его предупреждения, что ноги быстро промокнут. Всегда он был таким: попросишь об одном, а сделает наоборот. Настоящая юла, вечно кружащаяся и не знающая покоя.

Борис вздохнул:

— Коль, потише, пожалуйста. Ты всю рыбу распугаешь.

Брат склонил голову вбок, в глазах блеснуло озорство:

— Ты думаешь, рыба слышит мой голос под водой? Это же суеверие, Борь! Единственное, что её может спугнуть, если я тут начну копать или топать как сумасшедший. Они же ориентируются не на звук, а на вибрации.

— В кого же ты такой умный? — устало буркнул Борис.

— Нужно больше энциклопедий читать, — с важным видом заключил Николай, потом хохотнул. — Да ладно тебе! Это же скукотища, просто сидеть и смотреть на воду.

— Ты сам напросился пойти со мной, разве нет? Я же предупреждал.

Николай тяжело выдохнул, но быстро оживился, глянув на ближайшее дерево:

— Ладно, сам что-то придумаю.

И, не раздумывая, начал взбираться на него.

— Будь аккуратнее! — крикнул Борис, наблюдая за непоседой.

— Рыбу испугаешь, забыл? — Съязвил Коля.

Борис хотел было ответить, но Николай уже исчез в листве. Борис лишь покачал головой и снова сосредоточился на поплавке. Тот дрогнул, закачался и начал тонуть. Улыбнувшись, Борис сделал подсечку и начал тянуть добычу.

Это был один из тех случаев, Антон, когда я испугался до смерти... Голос Бориса потяжелел, и в нём слышалась та особая интонация, когда человек вспоминает момент, до сих пор отдающий холодом где-то внутри.

Не успел Борис вытянуть рыбу из воды, как за спиной раздался пронзительный крик, тут же сменившийся глухим, тяжёлым хлопком.

— Коля!? — выкрикнул он, бросая спиннинг прямо в мокрую траву и срываясь с места.

Через несколько секунд он уже был рядом. Николай лежал у корней дерева, скорчившись и захлёбываясь в рыданиях. Лицо его побледнело, губы дрожали, а руки судорожно сжимали воротник куртки.

— Коль! Что... — начал Борис, но слова застряли в горле.

Взгляд упал на шею брата и мир в одно мгновение поплыл. Из глубокой раны тёмная, густая кровь лилась непрерывно, растекаясь по коже и одежде, заливая всё алым.

Он замер, но жалобные стоны Николая вырвали его из оцепенения. Борис рванулся к нему, аккуратно перевернул на спину. Младший брат заорал от боли, выгибаясь, но Борис лишь крепче прижал его к земле.

— Тише! Потерпи, слышишь? — голос дрогнул, но руки работали быстро. Не придумав ничего лучше, он рывком сорвал рукав своей куртки и прижал его к ране, чувствуя, как ткань моментально пропитывается тёплой жидкостью.

Сердце грохотало в ушах, дыхание рвалось

— Коля! Смотри на меня! — Борис заставил брата поднять взгляд.

Мутные от слёз и боли глаза Николая нашли его лицо.

— Сейчас я тебя на спину закину… Держись крепко, понял?

Николай только кивнул, стиснув зубы.

Я никогда так быстро не бегал… никогда.

Каждый шаг отдавался в висках, кровь гремела в ушах, а дыхание рвалось наружу, сжигая лёгкие. Было плевать, что сапоги уже стёрли ноги в кровь, что острые ветки больно хлестали по лицу и рвали одежду. Даже пожалел, что сам не надел кроссовки, как Колька... Он стонал и дышал рывками, его кровь пропитывала мою одежду, жгла кожу, но я не останавливался.

И я успел... Донёс его до дома. Думаю, не стоит и говорить, какова была реакция родителей, мать побледнела так, что я испугался, что она сама рухнет на пол. Но, несмотря на моё отношение к отцу, он всегда был человеком железной выдержки. Ни секунды паники, сразу спохватился, зажал рану оказывая первую помощь, давал мне чёткие команды, и уже через минуту мы с ним грузили Колю в машину. Он сам сел за руль, вдавил педаль в пол, и повёз брата в ближайшую больницу, а я только сидел сзади, держа его голову, и молился, чтобы он не перестал дышать...

Борис сидел на жёстком стуле у стены, рядом с отцом.

От нервов он сгрыз все ногти, а тело зудело от желания встать и пройтись, но он оставался на месте, словно привязанный. Мимо них то и дело пробегали санитары. Ещё тяжелее было сидеть рядом с отцом на его бородатом лице, как всегда, невозможно было прочитать эмоций. Эта непроницаемость пугала вдвойне, особенно сейчас.

Наконец к ним подошла молодая девушка в белом халате, с папкой в руках.

— Вы Владимир Петров? Отец Николая Петрова? — её голос прозвучал чётко и деловито.

Эти слова вырвали отца из каменного состояния.

— Да, это я, — коротко ответил он.

— Пойдёмте.

Борис и Владимир встали и пошли за ней. Палата встретила их тихим гулом аппаратов и запахом антисептика. На одной из кроватей лежал Николай. Он спал, дыша ровно, но кожа была белой, как снег, а на шее плотная повязка.

— Как он? — вырвалось у Бориса.

Медсестра открыла папку и, сверяясь с записями, ответила:

— Много крови потерял, но состояние стабильное. Рваная рана, была задетa одна из поверхностных артерий. Если бы повреждение было колотым и глубже последствия могли быть куда серьёзнее. Сейчас всё обработано, наложены швы, назначены антибиотики для профилактики инфекции. При хорошем уходе через неделю-две можно выписывать, но нагрузку придётся ограничивать.

Владимир подошёл к кровати, молча посмотрел на сына, задержав взгляд на его лице чуть дольше, чем обычно, и лишь потом обратился к девушке:

— Мы чем-то можем сейчас помочь?

— Сейчас, только отдых и наблюдение, — спокойно ответила она. — Но при следующем визите можете принести фрукты с высоким содержанием железа — например, зелёные яблоки или гранат. Это ускорит восстановление после кровопотери.

— Понятно, — коротко сказал Владимир.

Он достал из кармана мятый листочек и карандаш, быстро нацарапал номер домашнего телефона и протянул медсестре:

— Если что-то изменится или понадобится — звоните сразу.

Знаешь, Антон, что для меня тогда было самым страшным? Не высота и не чудовища, а разговоры с отцом. Есть такие люди, которые одной своей аурой могут задавить собеседника он был именно таким. И теперь мне предстоял серьёзный разговор с ним…

Борис сидел, сгорбившись на стуле, перед ним отец. Владимир, не поднимая взгляда, методично чистил картошку острым, как бритва, ножом. Тишина в его присутствии всегда была тяжёлой, а наедине давящей, как каменная плита.

Они молчали долго. С каждой очищенной картофелиной Борису становилось всё тяжелее выдерживать этот немой номер. Когда последняя картофелина полетела в тазик с водой, Владимир отложил нож и поднял на него свой твёрдый взгляд.

— Ничего не хочешь сказать? — его голос прозвучал как удар молота.

— Пап, я виноват... Прости, — тихо выдавил Борис, опуская глаза.

Владимир громко, с глухим звуком, ударил кулаком по столу. От этого Борис вздрогнул и едва не упал со стула.

— Виноват... — медленно повторил отец. — Это я и так знаю, Борис. Меня волнует другое. Как ты не уследил за братом? Чем занимался?

Слова застревали у Бориса в горле, предложения рвались на обрывки.

— Я... рыбачил...

— Рыбачил, пока твой брат лазил по деревьям?! — голос Владимира взвился. — Ты хоть понимаешь, что вам просто повезло? Чуть иначе упал бы и твой брат бы умер, Борис! Ты это осознаёшь?!

От этих слов внутри всё сжалось. Несмотря на возраст, в такие моменты Борису хотелось сбежать, спрятаться, лишь бы не выдерживать этот взгляд.

Отец поднялся, подошёл ближе и наклонился, уперев ладони в стол.

— А если бы меня дома не было? Что бы вы делали? — его слова звучали как приговор.

Ответа не находилось.

Владимир вдруг изменил тон, но не потерял жёсткости.

— Знаешь, что делает любой настоящий мужчина, прежде всего? — спросил он неожиданно.

Борис поднял глаза.

— Защищает свою семью, — отчеканил Владимир. — Ты старший брат Николая, ты несёшь за него ответственность. Ты моя кровь. Когда-то тебе придётся защищать свою семью. И нашу вместо меня. Но пока я не вижу, что ты на это способен.

Он выпрямился, отступил на шаг.

— Но... Всё-таки ты молодец. Если бы промедлил твой брат бы погиб. Подумай над тем, что я сказал.

Владимир направился к двери, открыл её и, не оборачиваясь, вышел.

У него всегда было так… Такие разговоры ощущались как удар раскалённым хлыстом, а затем обливание ледяной водой. Борис молча достал ещё одну сигарету, чиркнул спичкой. Оранжевое пламя на секунду осветило его лицо, затем он глубоко затянулся и медленно выпустил струйку дыма.

Брата выписали ровно через две недели. Врачи строго-настрого велели: никакой школы, никаких нагрузок, только домашний режим.

Когда Коля переступил порог дома, я его едва узнал. Передо мной стоял не тот неугомонный сорванец, который носился, как сайгак, смеялся до слёз и умудрялся попасть во все неприятности за полдня. Теперь он был… тихим. Поникшим. Похожим на тяжёлую серую тучу, в которой накопилось слишком много дождя.

Первые дни он почти не выходил из своей комнаты. Мог часами сидеть за столом рисуя, или просто глядя в окно. Разговаривал мало и неохотно. Для меня, привыкшего к его вечным шуткам и бесконечной болтовне, это было особенно заметно.

И всё же время делало своё дело. С каждой неделей он становился чуть живее взгляд светлел, в голосе появлялись привычные интонации. Правда, полностью прежним он так и не стал.

А потом, как-то вечером, когда я уже собирался лечь спать, дверь в мою комнату приоткрылась…

— Боря, ты спишь? — шёпотом спросил Коля.

— Нет, пока собираюсь. Что такое?

Брат тихо вошёл в комнату и закрыл за собой дверь, оглядываясь, будто боялся, что их подслушают.

— Можно тебя кое о чём попросить?

В его голосе было что-то непривычное. Обычно он редко просил что-то, в основном делал всё сам.

— Конечно. Что ты хочешь?

— Давай на крыльцо выйдем, а то я устал сидеть дома. Мать даже к двери не подпускает, словно я развалюсь от этого. Да и ключи все попрятали, как будто я сбегу.

— А ты хотел?

— Убегать — нет. А вот просто выйти, подышать… да. Я чувствую, словно меня в тюрьме держат.

— Ты же знаешь, что тебе… — начал Борис, но Коля закатил глаза.

— Да-да, я знаю, я болею-умираю. Но ты же в курсе, что завтра поеду швы снимать. Не умру я от чистого воздуха. Родители спят, тихо посидим и вернёмся.

Учитывая, сколько брат провёл взаперти, неудивительно, что он уже задыхался от дома. Просьба, по сути, пустяковая.

— Ладно, давай. Только тихо.

Они вместе спустились вниз. Борис вынул ключ, аккуратно открыл дверь, и их лица обдало прохладой вечернего воздуха. Коля глубоко вдохнул, и сел на ступеньки.

— Спасибо, — сказал он.

— Да это мелочь.

— Не за это… Я ведь так тебя и не поблагодарил за то, что тогда меня вытащил.

— Ну… мы же братья. Это моя обязанность.

Они замолчали, слушая тихий скрип деревьев и редкий лай собаки вдалеке.

— Знаешь, теперь я понимаю, почему ты любишь рыбалку, — вдруг сказал Коля.

— И почему же?

— Я две недели лежал в больнице и так устал слушать соседей по палате, что просто мечтал о тишине. Но даже уйти не мог.

— Ну, значит, потом сходим. Но на этот раз без деревьев.

Коля скосил на него взгляд, полный обиды.

— Я не идиот, Боря. Мне одного раза хватило.

Они просто сидели и смотрели на звёзды. Тишина была уютной, но её нарушил тихий голос брата:

— Я боюсь, Боря.

— Чего?

— Не знаю. Просто… после того случая я много думал. Я ведь заставил вас всех нервничать.

Борис замолчал, подбирая слова. Хотелось ответить так, чтобы это осталось с ним надолго.

— Слушай… ошибок не совершает только тот, кто ничего не делает. Да, ты оступился, и, может, серьёзно. Но теперь ты понимаешь, что иногда нужны тормоза. И это уже половина пути к успеху. Мы все когда-то оступались. Главное не повторять тех же ошибок.

Коля нахмурился, переваривая сказанное, а потом тихо усмехнулся:

— Ты лучший брат. Ладно, пойдём домой… а то вдруг заметят.

Как и говорил, на следующий день мы всей семьёй поехали в больницу снимать шов...

Коля вышел из кабинета, и мать сразу кинулась к нему.

— Дорогой, как всё прошло? — спросила она, вглядываясь в его лицо.

— Хорошо, — отозвался Николай, но тут же, с лёгкой ухмылкой, ткнул пальцем в шею. На коже теперь красовался внушительный, свежий шрам.

— Боже... И ничего нельзя с этим сделать? — повернулась мать к отцу, но тот не успел и рта открыть, как Коля её перебил:

— Ничего, мам. Буду всем говорить, что с драконом дрался и выжил.

Мать тихо захихикала и, проведя рукой по его щеке, выдохнула:

— Ты моё золотце... Знаешь что, мы решили сегодня отпраздновать твоё выздоровление и съездить в город.

Глаза парня сразу загорелись, в них вспыхнуло то самое озорство, что всегда выдавало его натуру. Борис только усмехнулся про себя: «Вот это уже мой брат.»

Мы тогда отлично провели день. Смех, море вкусной еды, ладонь брата, который вечно тащил меня от одного развлечения к другому. Даже отец, обычно сдержанный, неожиданно подошёл к тиру, поднял ружьё и, выбил все мишени. Призом оказалась нелепая, яркая спортивная шапка. Коля натянул её на уши и гордо ходил весь день, как будто это была корона. Именно тогда мы сделали эту фотографию все вместе, как будто впереди нас ждала только светлая полоса.

Но... сейчас, оглядываясь назад, я понимаю этот день стал началом конца...

Зима тогда действительно ударила неожиданно снег лёг плотным слоем уже в конце ноября. Сугробы выросли за считаные дни, а дороги стали почти непроходимые. Автобусы в город и обратно стали ходить реже, а путь в школу занимал вдвое больше времени.

В один из таких вечеров я задержался в школе: то ли из-за занятий, то ли помогал учителю сейчас уже и не вспомню. Вернулся домой, когда сумерки уже легли на село. И застал вот какой эпизод...

Борис открыл дверь, впуская в дом зимнюю прохладу. Внутри стояла тишина. Пальто родителей висели на вешалке, машина стояла во дворе, значит, они дома и, судя по всему, уже легли.

Он тихо разулся, снял куртку и, стараясь не скрипнуть половицами, начал подниматься на второй этаж. В руках тяжело тянул портфель, который он собирался просто бросить в своей комнате. Но, проходя мимо комнаты брата, он уловил звук, тихий голос.

Коля не спал. Но он знал, что он всегда ложился рано, почти сразу после ужина. Это уже было странно. Борис замер у двери и прислушался. Брат что-то говорил, быстро и много, но разобрать слова было невозможно, словно шёпот вперемежку с бормотанием.

Он осторожно приоткрыл дверь и увидел Николая. Тот стоял у открытого окна, в комнату врывался ледяной ветер, трепал занавески и разбрасывал по полу снежную пыль.

— Коль? — тихо позвал Борис.

Никакой реакции.

— С кем ты разговариваешь? — спросил он чуть громче, медленно подходя ближе.

Но брат продолжал смотреть куда-то в темноту за окном, никак не реагируя. Борис подошёл вплотную, наклонился и выглянул наружу, там был только свежий, ровный сугроб да поле, тянущееся к тёмной линии леса.

— Эй, ты вообще тут? — он щёлкнул пальцами прямо перед лицом Николая.

И тот вдруг моргнул, будто вынырнул из сна.

— Боря? Ты что тут делаешь?