Слишком? Сон. (2/2)

От драмы сводит зубы.

— В чем дело? — повторяет Генри мягко, приторно ласково. Улыбка, рассекающая его лицо, сквозит издёвкой.

Уилл зажмуривается. Он видит тонкие прожилки тьмы, расползающиеся по трещинам подступающим к ним огнём. Открывает глаза — и всё исчезает, растворяется в сухом, осеннем воздухе.

— Во всём, — отрывает он слова от горла, — В тебе. В себе. В Хоуккинсе. В том, что я…

Он замолкает, прокусывая внутреннюю сторону щеки.

Генри в хищном любопытстве склоняет голову.

— Проговаривай.

— Отвали, — выплёвывает Уилл, — Ты добиваешься только того, что я возвращаюсь сюда из раза в раз.

Он оглядывается. В этой комнате не так много предметов: обветшалый камин, наклонённая лампа, стол, покрытый тонким слоем пыли, сундук — со сказками? — и большая, просторная кровать. Вязкий, спёртый воздух саднит лёгкие. Уилла охватывает паника.

Генри делает шаг.

— Нет, ты не понял, Байерс. Ты приходишь, потому что часть тебя знает: здесь свободнее, чем где-либо ещё. И ты рад сюда возвращаться, потому что только я знаю и понимаю, что творится в твоей маленькой, глупой голове. Потому что здесь, — Генри постукивает указательным пальцем по виску, — мы едины.

— Нет, — Уилл качает головой, отступая, и упирается ногами в сундук, — Я прихожу, потому что ты меня… держишь. Как игрушку, Генри. И как только тебе это наскучит, ты избавишься от меня.

— Я? — Генри усмехается, продолжая постукивать пальцем по собственной височной кости. — О, мой Уильям. Если бы всё было так просто…

Уилл морщится на приставке “мой”. Голос перерастает в вибрацию, размытый, пульсирующий звук, от которого у Уилла мурашки поднимаются по позвоночнику. Он ведь знает этот тревожный трепет. Знает, как он просачивается под кожу, накрепко липнет к мыслям и не дает дышать.

Уилл делает резкий вдох, впиваясь пальцами в ладонь. Ему до боли хочется вцепиться ногтями в своё предплечье, чтобы почувствовать что-то, кроме животного страха. Доказать себе, что всё это глупый блядский сон и он — не фантом, брошенный на Миллер-Роуд когда-то в ноябре.

— Ты прав только в одном, — говорит он глухо. — Часть меня не знает, кто она.

Он поднимает глаза. В них — сгущающаяся тьма, но не та, что принадлежит Генри или Изнанке. Та, что Уилл взрастил внутри сам: из чувства вины, подкроватным монстром, лижущим его пятки; из шепота, эхом ползущим по стенам комнаты Майка перед сном.

Темнота до забавного просто отступает в те моменты, когда Уиллер неловко ложится рядом.

— Но эта часть не твоя. И никогда не будет.

Темнота отступает сейчас.

Тишина падает между ними.

Генри не моргает. Его безупречная улыбка в тридцать два — обожеблять — наконец-то меркнет.

— Посмотрим, — произносит он тихо. — Ты удивишься, Уильям. Обязательно удивишься.

Он протягивает руку, но не к Уиллу. Его ладонь цепляется за ручку ближайшей двери, распахивая её вглубь коридора.

Солнечный свет, бьющий из окна, выгорает до серого. Воздух густеет. На секунду Уиллу кажется, будто он стоит на границе двух миров: относительно живого и того изнурённого, вбитого в него изнанкой, что он носит в себе.

— Пройдём?

Уилл сглатывает, но гортань стянута тугой верёвкой, и он давится воздухом. Байерс делает шаг назад, потому что знает, хуже всего — остаться здесь. Потому что страх это единственное, что держит его в реальности, нитью режет пространство между этими встречами и даёт возможность проснуться.

Он падает на кровать, больно ударившись лодыжкой о сундук. Тьма, струящаяся из глаз, обволакивает его полностью. Уилл чувствует, как растворяется.

В персональном аду Уилла Байерса нет выхода из дома Крилов.

Есть только очередная дверь, которую он снова и снова открывает сам.