Слишком? Сон. (1/2)

Руминация — это зацикленное,

навязчивое повторение в голове одних и тех же негативных мыслей,

переживаний или прошлых событий, вызывающих тревогу и стресс.

Иногда Уиллу Байерсу кажется, что всё слишком.

Слишком тусклое, как в блядском 1983 году, когда возвращаешься домой после длительной игры в подземелья с лучшим другом, страшась предстоящего школьного теста, а на пути тебя перехватывает демоническая тварь и ты почти умираешь. Хтонь не дремлет — приходит в кошмарах последующие лет пять, оставляя борозды шрамов птср на теле. После таких просыпаешься в холодном поту, скомкано ухватившись за одеяло и давишь всхлипы в подушку — боишься, что оно где-то рядом. Где-то в тебе. Вплетается в ДНК жутким, мрачным пауком из останков человеческих тканей. Подчиняет твой разум склизкой ладонью, тревогой перекраивает под себя остатки личности и страхом сжирает всё естество.

Теперь ты обмякаешь тряпичной куклой по первому зову — чужие, инородные мысли подчиняют тебя звонким щелком.

Маменька ведь в детстве что-то причитала о монстрах под кроватью, Уилл, даром ты её не слушал. Не высовывай щиколотку за одеяло, пока спишь — небось утащит в изнанку и больше никакое сердце тебя не спасёт.

Все ещё слишком.

Слишком слащавое, как в клишированном ромкоме, что крутят по телеку и мамочки типа Карен Уилер томно вздыхают над плитой, мечтая о личном Джеке Т.Колтоне<span class="footnote" id="fn_40903617_0"></span>, что украдет их в ночи и томно будет шептать сладкие речи, а следом получают мужло типа Тедда Уилера, храпящее под сладострастные обещания Джека — ну а ему то че? Он своё уже наобещал.

Как тебе, Уилл?

Не слишком ли мягкое и трепетное, как прикосновение Викки к плечу Робин, увлекающей её в поцелуй. Запретное и манящее. В духе того, что ты прячешь в шкафу от мамы, — знаешь, что Джойс не отвернется, но ты сам пятнаешь себя, стоя у зеркала в ванной мерзким “педиком”.

Чужие плевки грубых фраз врастали в твою кожу годами, синяками расползались по телу — от таких не отмоешься даже дегтярным мылом. Как и твои грехи не отмолят брошенные украдкой взгляды на лучшего дружка очевидно-не-педика. Думаешь, никто не знает?

Тени в твоей комнате всё-всё видят, Уилл.

Зовут мурчащим рокотом чумных тварей. Нет-нет, не демогоргоны. Нечто, что поселилось здесь, в Хоукинсе, издавна. То, от чего оберегала солнечная спасительница-Калифорния. Лучами палящего солнца жгла противные изнаночные отростки, оплетающие твою мальчишескую душу. Рассветным заревом слепила глаза поутру — так, как Хоуккинс никогда не мог.

Ад, в который Уилл ежедневно спускается по витой лестницей, отличается от искаженной картинки Алигьери. Вся жизнь Байерса идет под откос высеченным календарным люстром<span class="footnote" id="fn_40903617_1"></span>, проклятой датой — он не признается, но боится того дня, когда наступит юбилей. Если его руки сами не сомкнутся на шее в удушающей хватке — внутренняя тварь коллективного разума вряд ли даст ему умереть, но попыткой позабавится.

В персональном аду Уилла Байерса дьявол только один.

Заброшенный дом на Морхед-стрит приветливо встречает его непривычно обновленным, вылизанным фасадом. Таким, каким в реальном мире он не бывал уже давно — слухи рассеивались по Хоукинсу с завидной скоростью чумной заразы, и дом Крилов канул в лету, став страшилкой для местной ребятни о пристанище самого дьявола.

Мерное пение птиц, доносящееся из леса и солнечный свет, который никогда не ощущался реальным теплом, въедается в сетчатку приевшейся картинкой. Они оба знают: из по-настоящему живого здесь — только Уилл, стоящий на пороге.

— Ты пришел, — Генри встречает его обманчивой улыбкой.

На нём его любимая идиотская шляпа, и Байерс честно считает её уродливой. Не только её — ни тщательно вылепленное лицо, ни смазливость, которой многие бы позавидовали, не могли скрыть уродства жестокой, искривлённой души Крила.

— Ты не оставляешь мне выбора.

Генри отступает, как прилежный хозяин, вежливым жестом приглашая зайти.

— Это ты не даешь себе возможность выбирать, Уильям, — дверь захлопывается с гулом, — Потакаешь во всем своей матери, услужливо подталкиваешь свою сестру к идиоту. Вы тратите время зря. Ты тратишь его зря.

— Завали пасть, Крил. —  Байерс останавливается в раздражении, — Хотя бы сейчас.

— Ты знаешь, что я прав, Уильям. Так в чем дело?

Уилл молчит. Они оба знают в чем дело. Это выверенная сотнями встреч игра: Генри, подобно упырю, выжирает все соки, подпитывает его страх и давит-давит-давит. В хорошие деньки дарит ему свободу — болтает обо всём и ни о чем, если Уилл послушно открывает рот. Векна отпускает разум мальчишки, и снова сжимает его тисками, возвращая в жгучую несправедливостью реальность. Показывая щенку, где его место. Напоминая, кто реальный хозяин.

Уилл помнит, что в этом нет смысла. Уилл — всё ещё не смирение. Несокрушимая вера во что-нибудь. Во всех, кроме себя.

Тусклый свет, прорезавший щель между плотными шторами, падает на пыльные доски — он чувствует, как дом вибрирует под его ногами. Шепотом струится сквозь древесные волокна, в обреченном родстве сползает по стенам немым вопросом: «Ты снова здесь?». Уилл морщится, но не отступает.

Воздух внутри смердит тканью выцветших занавесок, сухим деревом и чем-то невыносимо знакомым — металлическим, влажным, липким. Как тогда, в проклятом 1983 году разило в церкви.

Генри держится в стороне, не преграждая дорогу, но так умело занимая пространство, что Уиллу приходится двигаться по кругу его тени. Он ненавидит эту игру — когда тебя ведут, направляют, и ты сам не замечаешь, как следуешь за чужой волей.

Становишься рабом, теряя собственную значимость. Ещё несколько мгновений — и он фантом. Забытый зомби-мальчик в таком же забытом господом богом городке.