Часть 8 (2/2)

Не дожидаясь меня, она подцепила свою маску и подняла наверх. Я покорно сделала то же самое. Как только тяжелый муляж сверзился с моих плеч, она вдруг схватила меня и поцеловала в губы. Ничего не понимая, я начала ей отвечать, не отрываясь от ее лица, гуляя руками по ее плечам и спине, гладкими от шелка. Темнота придала мне невиданной смелости. В моей голове стучали барабаны.

Когда незапертая нами дверь открылась, и включился свет, остававшаяся с нами на маскараде директриса, увидела, как Фрида обхватила меня обеими ногами, а я держу ее в воздухе, пользуясь своей такой бесполезной до этого силой.

Придется признать, что у нас не получилось сдержать клятву. Нас не выгнали вместе. Выгнали только меня. Что говорили Фриде, и узнал ли кто-то кроме директрисы о нашем моменте страсти, я не знаю — я ее после этого не видела.

Мое возвращение вызвало разлад у мамы и отчима. Оно было тем более неожиданно, что последние два года они меня не посещали, а на домой на каникулах — из-за моего плохого поведения и неудовлетворительных оценок — меня не отпускали. И удивительна была причина этого разлада.

Вжавшись в пол у верхнего пролета лестницы, я подслушала как отчим отчитывает маму: он кричал и шептал одновременно. Где-то внизу мелькали их тени и мне казалось, что он указывает на маму пальцем, выставляя его вперед как фехтовальщик:

— Ты сумасшедшая женщина — дальше было неразборчиво, — Кто тебя надоумил переодеть его в девочку? Зачем ты это сделала? Ты испортила ребенку жизнь.

Не только девочки в Прагенсе, но и мой взрослый отчим почему-то поверили, что я мальчик. Мама отвечала расстроенно:

— Ты меня совсем не слушаешь, ничего такого не было.

— Думаешь, я совсем дурак? У него же борода как у меня. Где ее метрика?, — слово «ее» прозвучало таким чужеродным голосом, как будто вокруг него стояли звуковые кавычки.

— Куда-то затерялась, — мамин голос на время потух и стал совсем уж тихим, — Ее бы не приняли в женскую школу.

— Приняли, а теперь вот выгнали.

На следующий день я от покрасневшей и осунувшейся матери узнала, что меня будет осматривать врач — хирург. В причину осмотра меня не посвятили, хотя я конечно, сама догадалась. Тогда я заметила, что мама колеблется, и вот-вот оступится от преданности отчиму, потому что она почти злобно сказала:

— Это он затеял. Не думай, что ты чем-то болеешь.

Врач не нашел у меня никаких мужских признаков. Как не нашел другой, и третий — совсем уж маститый. От череды врачей мне остался длинный продольный шрам, подарок лапаротомии. Но моего отчима это не убедило — должно быть, он только укрепился в мысли, что мама обманула его, и для этого даже вступила в сговор с врачами. Он сменил замки в доме, закрыл мамин счет в банке, и написал ей гневное письмо с требованием больше никогда не писать и не звонить. Преследовать его и судиться мама не стала.

Я хорошо помню сцену, когда я поняла, что у меня началась другая жизнь. Мы с чемоданами стояли в центре «Алекса» — у выхода с вокзала Александерплатц в Берлине, снова одни, как в детстве, и мама обнимала меня обеими руками, больно сдавливая плечи, и по-стариковски причитала:

— Прости меня, Джуно. Что же я за тобой недосмотрела.

Я похлопывала ее по руке и говорила «хватит». Ну хватит, мама. Не позорь меня.

Мои школьные годы закончились В университете — моя альма-матер это Бернский университет, не самое обласканное наукой место, но выбор у меня был невелик — ко мне относились с добродушным любопытством, у меня даже появилось много приятелей, и первая подружка, которую звали Грета. Очень милая девушка, и увлеченная коммунистка. В университете, когда у меня еще оставались деньги, и я была окружена молодой либеральной публикой, моя жизнь почти что встала на нормальные рельсы. Впрочем, это продлилось недолго, а дальнейшие пару лет я могу описать только как «записки из долговой ямы». Нет толку про них вспоминать.

Из столовой соседу я принес тарелку рисовой каши и яблоко. Я подумал, что это плоховато для последней трапезы. Горячка отступила, и он сидел спокойно, вытянув ноги с кровати, и прислонившись спиной к стене. Я протянул ему тарелку — так же как наша каюта, она была белой и блестящей, с белым рисом — и спросил:

— Вы внимательно все обдумали?

— Я только об этом и думаю, — его голос все еще сохранял надрыв, — Но размышления здесь не при чем. Это состояние духа.

Что-то во мне дрогнуло:

— Вы не жалеете о принятом решении?

— Нет. Хотите конфеты? Некуда их девать,— он сунул руку в карман и извлек мне открытую упаковку леденцов, — Сожалею только, что я так и не стал великим. Судьба мне этого не уготовила. Но ведь обидно.

— Не волнуйтесь, — чтобы это, внезапно появившееся, ни было, оно покинуло меня, и я похлопал его по плечу, — О вас еще вспомнят. Давайте пока спать.

Утром я проснулся легкий, в семь утра. У меня была одна мысль. Все решено. Больше от меня ничего не зависит. Пока мой сосед спал, я решил исполнить вчерашнее обещание, и поднялся в первый класс — опять меня никто не остановил. Мне стоило быть грабителем, а не обманщиком.

Бесцеремонно я постучал в сорок седьмую каюту. Фрида уже не спала. Она открыла мне в длинном платье с открытыми плечами, несколько стилистически устаревшим, а может даже старомодном. Но на ней оно было красиво.

— Доброе утро, — я широко улыбнулся, обнажив свои непривлекательные зубы, — Решили празднично одеться?

— Сегодня последний день. Хочется как-то подготовиться, — когда я зашел, она подбежала к комоду, у нее была обстановка гораздо лучше, чем в нашей перевернутой ванне, с лакированной мебелью, — Я вас заманила сюда. Я хотела показать вам ваш портрет.

Это так удивило меня — как она радостно показывала мне лист. Там со смурным лицом я смотрел вниз листа, на свои скрытые за его краем руки. Я был довольно похож на себя, пожалуй, очень похож. Я почесал голову:

— Очень красиво. Вы не говорили, что у вас такой талант.

— Не такой уж у меня и талант. Просто я так упорно этим занимаюсь, что-то должно было получиться.

— Почему вы решили выбрать меня в модели?

— Не знаю. Вы мне нравитесь, — она смутилась, — Не знаю, почему я вообще так бегаю вокруг вас.

И тут то, что внезапно посетило меня вчера вечером, появилось снова. Но в этот раз я понял, что это. Это было сожаление. Неожиданно для себя самого я схватил ее руку.

— Может быть, я скажу вам одну вещь…

У меня сразу родились слова, которые мне оставалось только повторить вслух. Они начинались с фразы «Я кое о чем умолчал». Но она вдруг стряхнула мою руку и отодвинулась от меня.

— Лучше сначала я, — повисло молчание, конца которого я нетерпеливо дожидался, — Не поймите меня неправильно. Вы мне очень нравитесь. И я искренне переживаю о вашей судьбе.. Но мы не сможем больше видеться. В Америке меня ждет муж. Я еду к нему.

— Но… — я не понимал, что «но», и спросил только, — Как зовут вашего мужа?

— Говард Ленц, — она неловко улыбнулась, — Я вас обманула. У меня двойная фамилия, — она продолжала улыбаться, но мне показалось, что она сейчас расплачется, — Чтобы вы мне хотели сказать, уже не нужно, я не должна этого знать. Думаю, я очень плохо с вами поступила.

Мне нужно было что-то сказать. Но больше не начиная с фразы «Я кое о чем умолчал». И я сказал:

— Как я могу обижаться. Удачи вам. Надеюсь, вас ждет семейное счастье.

— Простите меня. Вряд ли мы еще увидимся.

Она привстала на носки и поцеловала меня в щеку. Я почувствовал ее тяжелые духи. Корабль качнулся в сторону. Ловко придуманные слова забылись. Сожаление покинуло меня.

Чеканным шагом я вернулся назад к себе. Там была все та же картина. Он снова собирался — по новой, уже совсем мелочно. Он спросил:

— Думаете, мне лучше взять документы с собой?

— Нет, — я чувствовал, что управляю машиной на дороге, — Они размокнут, и краска смоется.

— Да, правильно.

Машина вильнула в нужную мне сторону.

Мы подплывали к Нью-Йорку. Уже была видна Статуя Свободы. Он вертелся по каюте как циркуль в руках чертежника. У меня начала кружиться голова, и я тоже начал нервничать, отсчитывая в голове минуты, не доставая мои карманные часы, чтобы не выдать своего нетерпения. Вдруг раздался глухой удар, громкий и сильный, и корабль остановился. С ужасом я подумал, что наша каюта выходит окнами не на ту сторону, от ближайшего берега. Он встал как вкопанный.

— Я не успею. Надо прямо сейчас.

Мне не хватало смелости сказать: «сделай». Мы уже условились, что я буду делать, но я повторил:

— Я буду стоять здесь.

— Хорошо. Дайте объяснения капитану корабля, — и вдруг он опустился на кровать, а потом резко поднялся, похлопав себя по коленям, — Иду.

Как только дверь за мной закрылась, я безо всякой осторожности залез в его чемодан, и тут же вытащил оттуда паспорт, а потом сунул туда свой. И тут же передумал, вернул свой паспорт к себе, а его чемодан схватил, и быстрыми шагами зашагал, а потом побежал по коридорам к трапу.

Уже была очередь, сформировавшаяся до гудка, почти моментально. Сначала я проскочил третий класс, который должен был выходить последним, махая своим — его — билетом, потом забыв о приличиях, расталкивал второй и первый класс локтями, толкал их к бортам трапа. Мне хватило пяти минут, чтобы преодолеть всю очередь.

И уже стоя на земле, в отгороженном коридоре, я услышал всплеск, а сразу вслед за ним осатанелый женский крик:

— Джуно! Джуно!

Это было решающим событием. Через много лет, пытаясь вернуть свое прежнее имя, которое было на кипе моих старых заявлений, на университетском дипломе, в медицинской карте, и даже в чудом отысканной марокканской метрике о моем рождении, я так и не смог доказать суду, что я — это Джуно Макнамара.