Часть II, глава 18. Многоликая (2/2)

Фриц задумался, медленно жуя. Вряд ли у судмедэксперта был план аркхэмской лечебницы, но точно нашелся бы доступ к старым делам.

— Меня интересуют все, кто за последние тридцать лет сбегали из Аркхэма, живы и сейчас в розыске или на свободе.

— Ого, — Нигма поправил на переносице очки. — Я, конечно, могу поискать, но это несколько сложная просьба. Надеюсь, вы понимаете, о чем я.

— Вкусные сандвичи. Ты хорошо готовишь, — доедая второй треугольник и запивая его кофе, добавил Фриц, затем достал из кармана блокнот с карандашом и оставил свой номер, подумав о том, что стоит продумать концепт визиток. — Я помогу тебе.

Нигма подметил, что юноша пишет левой и в обратном направлении.

— А вы знали, что японцы читают справа налево? — Юноша непонимающе посмотрел на судмедэксперта. — У вас необычный способ письма.

— Так удобней. Это мой номер.

— Буду рад помочь, мистер Фриц. — Лицо Эдварда поплыло в искусственной улыбке, что казалась большинству совершенно адекватной, и Фриц подумал, что стоит тоже потренироваться улыбаться — людей это располагает больше, чем морда кирпичом, даже если за белозубым оскалом кроется монстр. Нигма же рассуждал о том, что с коллегами, пытающимися его задеть по любой мелочи и обращающимися только, когда что-то нужно сверх его основных обязанностей, даже вполовину не было так приятно иметь дело, как с убийцей в противогазе.

Преступный мир и его обитатели казались ему так удивительны, ослепительны и незаурядны, что с этого пути он бы точно не смог свернуть, силясь стать таким же. Впрочем, он еще не знал, что вскоре у него не останется выбора.

Весь следующий день, пока Фриц улаживал вооруженный конфликт с рейдерами на стороне Джимми, Нигма искал дела и собрал всего пять человек, отзвонившись наёмику, что в тот момент уворачивался от пуль за разбитой стеклянной барной стойкой в холле борделя. Фриц появился под полночь, залитый чужой кровью и пахнущий порохом и оружейной смазкой, забрал копии дел и без лишних разговоров убрался.

Последующие несколько дней, пока полицейские разбирались с мистером Фризом, пошедшим на отчаянные меры после того, как шестнадцатый из испытуемых им людей смог ожить после разморозки, а его супругу забрали под наблюдением в Аркхэм, превратились для Фрица в поиск по всем притонам пяти фигурантов полученных от Нигмы уголовных дел, а для Освальда — в непрекращающийся кошмар.

Хьюго Стрейндж не понравился Кобблпоту сразу. Существовали разные типы докторов — те, кто получали удовольствие от страданий, те, кто интересовался только материальной составляющей, наплевав на состояние пациентов, и третий тип, для кого все содержащиеся в лечебнице — лишь плацдарм для изучения. Из-под розовых стекол очков на Освальда смотрел последний тип — экспериментатор, смелый, опасный и рассудительный, подобно нацистскому Менгеле, продвинувшему науку путем принесения в жертву этой беспристрастной богине тысяч невинных жизней.

И в подвалах истинного Индиан Хилл — современного подземного экспериментально-исследовательского центра прямо под старинными корпусами психушки — оживали и росли новые уроды, чьи возможности или сам факт существования выходил за рамки привычного обывательского понимания.

— …С нетерпением жду возможности поработать с вами. И не переживайте, у нас в Аркхэме много программ интенсивного лечения. Я более чем уверен, что мы сможем вас реабилитировать.

Освальд осознал всю плачевность своего положения, увидев постояльца соседней камеры с выколотыми его же руками глазами, что повторял, как мантру наставления Стрейнджа — «зла не вижу — зла не творю». Осознание подкрепил и первый сеанс интенсивной имплозивной терапии в совокупности с мощными психотропными препаратами, погружая мафиози в омут всех самых невыносимых воспоминаний.

Вы станете лицом нашей новой реабилитационной программы. Если мы излечим Освальда Кобблпота, то излечим любого.

Стрейнжд, имея все технологические возможности, довёл терапию лечения посттравматического расстройства с помощью усовершенствованных исследований Крейна — безумного доктора, ведомого идеей создания сыворотки от страха — до жуткой процедуры полного аудиального и визуального погружения в извращенные кошмарами воспоминания.

По его задумке, пережив весь накопившийся стресс, агонию утраты, самые унизительные моменты заново, Освальд стал бы питать к проявлениям насилия закономерное отвращение, как и подобает добропорядочному гражданину. В нём не было моральных ориентиров, и их заменили бы защитные механизмы психики, что, каждый раз подумай он о насилии, приводили его к глубокой тошноте и первобытному ужасу.

В этих столь реалистичных видениях, размывающих грань между сном и действительностью, Освальд кричал, стискивая зубами унизительно всунутое ему в рот деревянное удило — чтобы не прикусил язык, — сотрясался в судорогах, пытаясь вырваться из звенящих кандалов, удерживающих его в процедурном кресле, но многократно заново переживал то, что итак с трудом вынес всего единожды в прошлом.

Пингвин видел покойную матушку, то жалеющую его, то закармливающую любимым гуляшом, то оседающую от предательских ударов его биты со спины.

В отвратительных деталях ощущались все измывательства от второй не менее значимой женщины после матери, сотворившей из него Пингвина — Муни — от протянутых прямо в лицо стоп и самых ранящих слов до хруста колена, навсегда уродуемого, под её битой.

Появлялись и случайно убитые им прохожие, мелкие недоброжелатели или те, кто создал из него чудовище еще задолго до мафии. Сквозь старую накатывающую боль он вспоминал тех двух богатеньких ублюдков-одноклассников, что превращали его жизнь в ад и даже однажды помочились на него, пока он не подстроил обоим несчастные случаи. Среди образов возникала и понравившаяся ему девочка с роскошными медовыми волосами, играющая невинной симпатией Освальда для увеселения, позже никому не известным образом лишившаяся всех волос после посещения бассейна — Кобблпот подмешал в её шампунь полный флакон геля для депиляции. Обрывками мелькали зарвавшиеся начальники на второсортных работах, где он перебивался до клуба Фиш, у каждого из которых непременно происходила какая-то беда — одному кто-то перерезал тормозной шланг, другому неизвестный мудак побил в коттедже окна, у еще одного жена, получив анонимную наводку и застав его с любовницей, отсудила всё имущество, оставив ни с чем.

Самые длительные эпизоды после матери и черной суки пришлись на коварного мэра с отмороженной сестрой. Хлюпающий под разрывающим его металлическим наконечником зонта пищевод Тэо мафиози видел под аккомпанемент хохота ублюдочных Галаванов бесчисленное количество раз, но действительно сильно реагировало его тело на видения всего об одном человеке.

В них Фриц раз за разом подвешивал его, сливая кровь, выкалывая глаза, снимая кожу, перерезая горло, заливая кислотой расчлененное тело и закатывая в бочки, и повторял фразу «потому что ты заслужил», брошенную когда-то невзначай в машине.

Наёмник был подобно возмездию за всё то, что он творил с другими, эдаким чертенком, помешивающем его с гаденькой усмешечкой в адском котле.

Когда множество несочетающихся образов складывались воедино, подобно полотнам Босха, и невыносимая боль наконец отступала, Освальд открывал глаза и понимал, что всё кончено, а он находится на каком-то очередном групповом собрании, где, пускающий слюни дурачок зовёт его «петушком».

Всё, что оставалось мафиози — призрачное тепло губ на щеке и оголтелая надежда, что Фриц сдержит обещание.

Я вытащу тебя.

Фриц мог только предположить, с чем столкнется в лечебнице Освальд, и переворачивал каждый зловонный угол, тряс всякого даже самого захудалого информатора в поисках пятерки сбежавших из лечебницы, из которых двое оказались мертвы, один уехал в Мексику, а еще один превратился в отупевшего старика с Паркинсоном. Последний оставшийся слишком хорошо прятался, и наёмнику пришлось потратить половину недели и так недостающего времени, чтобы добраться до его убежища и наконец побеседовать.

За пятнадцать лет, прошедшие с побега, расположение пациентов в крыльях здания и система заключения поменялась, но то, что оставалось неизменным — коммуникации. Технические люки, вентиляции, теплопровод — сбежавший уже не помнил всего маршрута за давностью лет, но дал наводку, приблизительно сколько шагов нужно сделать вперед, и на какой развилке вентиляции свернуть, прежде чем начнутся нужные лабиринты между труб.

Полученной информации — за которую Фриц оставил мужчине, к удивлению последнего, что предполагал свою дальнейшую смерть, кругленькую сумму — оказалось достаточно. В открытом доступе планы больницы не существовали, и юноше предстояло под легальным видом попасть внутрь всего один раз, чтобы просчитать возможный маршрут до камер и обратно, пути к отступлению и место, где можно было ненадолго залечь в самих коммуникациях, когда начнется суматоха — в добавок, медленный хромой Освальд мог быть на слишком сильных препаратах, и того пришлось бы тащить на себе.

В этот раз Фриц просчитал бы все риски, только для начала стоило наконец выспаться.

Разум юноши, изможденный бессонницей, голодом и нечеловеческой усталостью после марафона по перетряхиванию всего чёртового города, не плодоносил хорошими идеями, и, вернувшись с долгожданным облегчением после общения с беглецом домой и не успев даже доползти до кровати, Фриц отключился в уличной одежде и обуви прямо на полу — Кобблпот даже не представлял, на какие жертвы идёт наёмник ради него.

За дни, пока Фриц был сосредоточен на получении информации, немало успело перемениться.

Мистер Фриз, выкрав жену из Аркхэма, так и не смог её спасти — та обманом вынудила его вместо погружения в криогенную заморозку убить себя, не в силах стерпеть груза жизней, что муж отнял ради неё. Лесли Томпкинс и накрученный ею Джим Гордон слишком сильно заинтересовались исчезновением мисс Крингл, и переживать за своё будущее начал уже судмедэксперт. Нигма первым делом набрал Фрица, что, совершенно дезориентированный, пытался подняться с пола, где и заснул, отклонив все три вызова подряд. Он лично приехал к Эду только под вечер с настолько шальным выражением глаз, словно вместо кофеина с аспирином закинулся тройной дозой амфетамина.

— Выглядите ужасно, — констатировал ему Нигма, даже не здороваясь. Юноша пожал плечами — он вообще думал, что не сможет ходить после такого забега ближайшие сутки. — Джим Гордон ищет мисс Крингл.

— Эта та, кого ты придушил?

— Да, — зло ответил Эдвард. — Именно она. Я думаю, что Джим подозревает меня и скоро начнет расследование. Мне нужно его отвлечь.

— А мне вытащить кое-кого из психушки.

Нигма встретился с наёмником взглядами.

— Мы ведь думаем об одном и том же? — Расплываясь в улыбке, спросил судмедэксперт, мгновенно понимая ход мыслей юноши, и Фриц одобрительно ему кивнул.

Изначально Эдвард начал разрабатывать план по очень хитросплетенной подставе против Гордона, и козырь в виде настоящих свидетельских показаний, которые согласился анонимно дать Фриц в мельчайших подробностях, оборачивал ситуацию в сторону судмедэксперта. От него же юноша узнал об условиях содержания Освальда — Нигма подслушал разговор Джима и Харви, что встретили мафиози в больнице накануне нападения Фриза, — и наверняка убедился, что медлить нельзя, перебирая в голове возможные варианты, как попасть внутрь лечебницы для первого осмотра здания.

Выйти на работу вместо рядового сотрудника или заявиться под видом полицейского было рискованно, не зная порядков внутри и с учетом недавних событий, наверняка усиливших внимание охраны, потому в запасе у юноши оставался вариант о простом ходатайстве про краткосрочное свидание — обычно в таком не отказывали даже для самых отъявленных преступников.

Но только в случае, если к ним не приходили такие же отъявленные преступники.

Проблема крылась в том, что единственного подельника Пингвина, сбежавшего из клуба, до сих пор искали полицейские, и если бы бритоголовый снежок завалился на свидание с Освальдом, уже через пять минут его пытались арестовать все копы в округе.

Нет, ему следовало ненадолго стать кем-то совершенно новым, неузнаваемым, кем-то, на кого бы и не подумали. Например, как на Лайзу — самое сильное оружие против Фальконе, или как на Табиту — милую богатенькую девушку и убийцу в латексе по совместительству.

Следовало разыграть свою самую сильную карту.

Своего джокера, что мог принять совершенно любую личину.

Ведь самые лучшие лжецы всегда говорят правду, а его правду пока что не знал никто.

В Готэме нашлись надежные знакомые, что помогли юноше и со внешностью, и с поддельными документами, потому уже на следующее утро из отражения на Фрица смотрел не лысый отморозок, а скромная темноволосая девушка в надежно закрепленном натуральном парике и неброской одежде. Она походила на всех одновременно — на студентку местного колледжа, на сотрудницу банка, оформляющую кредит, на машущую через лужайку рукой соседку — совершенно ничем не примечательная. Безликая тень безликой тени. Даже глаза не выдавали убийцу, небрежно подведенные дешевыми тенями и комками легшей на светлые ресницы туши.

Фриц еще не предполагал, что именно подобная личина стала бы для него, фиксирующего под длинной юбкой на колготках плотно прилегающие к бедрам оружейные ремни, надежнее любого клинка.

Джимми, что питал особую нежность к кроссдрессингу и травести-шоу, ставших после эстетики цирка и садомазохизма прямой специализацией его обновленного борделя, не мог отказать старому другу, пусть знатно над ним и посмеялся за открытую просьбу сделать из него женщину. В представлении сутенера и по опыту работы с клиентами, мужчины до последнего стеснялись подобных запросов, а наёмник не повёл и бровью, терпя процедуры по нанесению клея и подложки под парик, затем попытки подобрать нужный макияж и одежду, под которой можно удобно и незаметно носить оружие из богатого гардероба его девочек. Спустя несколько часов стойко перенесенных Фрицем издевательств сутенер убедился, что это и вправду нужно для какого-то чрезвычайно важного дела.

Фриц даже посетил старую квартиру Освальда, провонявшуюся протухшей едой в потекшем после выключения за неуплату электричества холодильнике, заглянув в старые семейные альбомы и переписки Гертруды, чтобы составить убедительную легенду о знакомстве с Освальдом, его покойной матушкой и подкрепления почти полной лжи частичной правдой, что крылась бы в мелких, но важных, предопределяющих фактах.

С новыми документами на некую Дэйзи Фостер, уроженку штата Мэн двадцати семи лет, переехавшую с матерью-одиночкой в Готэм в десять, окончившую колледж и проработавшую последние пять лет в мелкой юридической фирме клерком, Фриц направился в аркхэмскую лечебницу подать ходатайство на встречу с Освальдом Кобблпотом, по легенде своим давним другом и бывшим возлюбленным. Продумывая это, Фриц даже наполовину не верил в успех, но не попробовать не мог. Даже если бы он просто прошел до кабинета управляющего, по дороге осматриваясь, полученной информации об устройстве здания и здешних укладах было бы достаточно.

Никто даже не заметил, как лже-Дэйзи по дороге стащила пропуск с пояса проходящего мимо сотрудника, сунув в рукав свитера точным движением, а затем, смерив взглядом расположение электрощитков, чуть задержалась у пропускного пункта перед камерами, рассматривая панель управления, пока якобы поправляла неудобно впившийся в костяшку на ноге полуботинок, неловко оправдываясь.

Направляясь в сопровождении безучастного, но внушительного роста сотрудника — наверное, санитара — в кабинет Стрейнджа, Фриц тщательно запоминал. Начиная с ворот, обратив внимание на все выходы из вентиляционных шахт на поверхность, он отсчитывал шаги, количество пролетов, бетонных плит и другой информации, что обычные люди не запоминали, выстраивая в голове будущий маршрут. То, что Дэйзи не так проста, как хочет показаться, опытный психиатр определил сразу, но свидание — скорее интереса ради и чтобы проверить реакцию Кобблпота на элемент его прошлого — разрешил.

Освальд выглядел хреново: слишком изможденный, бледный, с нездорово горящими глазами и мокрым лбом — как тогда, когда его накачал транквилизаторами Нигма, только втрое хуже. У собеседников было всего пять минут за полутораметровым столом в стерильно-чистом кабинете. На входе Фриц отдал все нательные вещи — сумочку, верхнюю одежду, — и только благодаря его худобе и правильно подобранной мешковатой зимней одежде, удалось скрыть на себе незаметно для досматривающих оружие.

— А вы еще кто? — Устало спросил Освальд, подпирая тяжелую от препаратов голову кистями, закованными в наручники на грохочущей по столешнице цепочке. — На вас нет халата, значит, вы журналистка, и, дайте угадать, которая хочет написать второсортную статейку про павшего готэмского короля? Или вы новый психолог и будете меня мучать этими дурацкими тестами? Хотя неважно. Проваливайте, я вам ничего не скажу.

— Ты меня не помнишь? — Фриц знал, что наверняка камера, смотрящая прямо в лицо Освальду из угла помещения, пишет со звуком. — Это же я, Дэйзи.

Услышав голос, который не мог звучать из уст какой-то неприметной серой мыши, Кобблпот подумал, что ему мерещится всякое от препаратов и уже было разразился речью о том, где видел всяких проходимцев и куда Дэйзи стоит убраться, когда его взгляд зацепился за одну знакомую деталь.

Перчатки.

Пятно от кислоты на черной матовой коже, которое он всякий раз замечал, разглядывая кисти Фрица, изящно положенные на столешницу, прямо как сейчас.

Освальд наконец посмотрел пришедшей в глаза и переменился в лице, приоткрыв рот и чуть не свалившись со стула, словно увидел призрака. Впрочем, вероятность увидеть ожившего мертвеца и вправду была выше, чем убийцу в противогазе, переодетого женщиной.

Приблизительно такой реакции Фриц и ждал, и это даже польстило юноше, потому что за ужасом постепенно начал читаться почти детский восторг.

— Мы давно не виделись. Немного сменила стиль. — Беззаботно продолжал Фриц, и, как же, черт возьми, у него органично получалось лгать. — Ты как здесь, Освальд? Соболезную твоей утрате. Гертруда была прекрасной матерью.

— Вы… ты… — Кобблпот не мог подобрать подходящих слов. У любого другого в аналогичной ситуации была бы такая же реакция. — Спасибо. Но почему, зачем ты здесь? Я, конечно, очень рад тебя видеть, но не совсем понимаю.

— Видела тебя по телеку, не могла найти себе места. Неужели ты это сделал? Ты же всегда был таким хорошим парнем. Даже, когда я ушла к Биллу. — В безэмоциональный голос Фрица закрались интонации, характерные преимущественно для истероидного типа девушек — их он перенял у нескольких случайных знакомых. Вышло натурально. — Тогда ты повёл себя как джентльмен, и я так и не смогла этого забыть. Больше никто не был ко мне добр, как ты. Потому я не могла не приехать.

От того, насколько феерический вздор, преподносимый за правду так ловко, так непринужденно несёт Фриц, здравый смысл Пингвина окончательно его покинул, и он стал подыгрывать, натягивая глупую добродушную улыбку.

— Я тебя никогда не винил, дорогая. — Мягко улыбнулся Освальд, начиная смаковать каждое слово этого дешевого мелодрамного фарса.

Пингвин скосил взгляд на открытую за широким воротом вязаного свитера тонкую белую шею. Лихтенберговы фигуры на ней скрывались в тени волос. Мафиози подумал о том, что никогда не встречал мужчин с настолько изящной шеей.

— Ты такой благородный, Освальд. — Тон Фрица шел в разрез с выражением лица, которое, к счастью, не попало на камеру, иначе Стрейндж точно бы не выпустил Фрица без допроса. — Я всё чаще думаю о том, насколько мало в этом городе осталось достойных людей. Тебе совсем не место в Аркхэме, Освальд.

— Дэйзи, я очень тронут твоими словами, но ты не права. — Тупая улыбка Кобблпота сменилась жалостливым выражением. — Из-за меня мою матушку убили, а этому нет прощения. Мне так жаль, я делал ужасные вещи. Я не достоин твоих похвал.

Ты же слышишь, Хьюго, как я раскаиваюсь, как я чувствую вину? Да как бы не так. Я еще до тебя доберусь. До всех вас доберусь. Никакие ваши пытки меня не сломают, твари. Перебью всех до единого. Медленно и мучительно. Так было и будет с каждым, кто прогневит Пингвина.

— Если тебе нужна какая-то помощь…

— Не стоит, Дэйзи.

— Если ты не виновен, это можно уладить. — Настойчиво продолжал Фриц. — Например, посадить настоящего убийцу. — Юноша придвинулся вперед и секундно сжал кисти мафиози, закованные в наручники, сделав упор на последней фразе, и разрозненные фрагменты начали постепенно складываться в голове Кобблпота.

Фриц почти напрямую сообщил о даче показаний против Гордона, обеспечивших снятие обвинений с Кобблпота в будущем, на что Освальд в иной момент бы возмутился — решать за себя он никому не давал права. Но в процедурном кресле, на групповой терапии или в одиночной камере у мафиози было достаточно времени, чтобы пожалеть о неправильном выборе, исправить последствия которого он самостоятельно уже не мог, постепенно превращаясь в травоядного дурачка.

— Два дня, — беззвучно, неуловимо для камеры, но читаемо по губам, сказал Фриц, отодвигаясь.

В помещение заглянул санитар, сообщая, что их время подходит к концу.

— Был очень рад тебя видеть. — В этот раз Освальд не соврал.

Фриц стал светом в беспроглядном тёмном омуте боли и химического помешательства, в котором Кобблпот существовал последние дни.

— Не скучай, — поднимаясь со стула и поправляя подскочившую юбку, ощущая, как на внутренней части бедер соприкоснулись чехлы для клинков, едва не подозрительно зазвенев, попрощался Фриц.

Пингвин на мгновение залюбовался угловатыми плечами и локтями, остро выступающими под свитером, качнувшимися в движении волосами. Каждая деталь образа убийцы была лишь обманчиво скромна, хрупка и обыденна, и только мафиози заметил, что за ними крылась всё та же сила, изящество и крепкий внутренний стержень.

Наёмник, которого тоже разыскивали, не мог прийти открыто, светя ножами и слишком узнаваемой внешностью, ему нужна была хорошая маскировка. Но чтобы в таком амплуа — и, что самое странное, смотрящемся на нём в разы естественнее, чем бритая голова — над этим стоило позже поразмыслить.

— Тебе к лицу новый образ, — крикнул вслед лже-Дэйзи Освальд.

«Тебе к лицу быть женщиной» — подумал он на самом деле, но не рискнул бы сказать такое вслух даже без камер. Это и вправду было какое-то безумие, больше походящее на очередное дурное видение — после технологий по оживлению и деформации воспоминаний мафиози уже ничему бы не удивился.

— Где здесь у вас уборная? — Смущенно спросил Фриц, выходя из кабинета, и в сопровождении почти до самых дверей уборной для персонала, зашел внутрь, где из кабинки, став на бачок, снял потолочную решетку, подтянувшись и осмотрев изнутри узкий вентиляционный короб, судя по слою пыли, никем не тронутый с момента открытия больницы, на пригодность для хранения всяких запрещенных предметов. Вернув решётку на место и для приличия нажав на слив, юноша ненадолго включил воду в кране, рассматривая своё отражение, затем вышел через какое-то время обратно в коридор к сопровождающему.

Юноша вёл себя аномально нормально, без единого подвоха — отсутствие переживаний и идеальный контроль сыграли ему на руку — и поражался тому, насколько людей легко провести, когда ты в женском амплуа. Будь он в обычной одежде, даже если бы его не разыскивали, то унизительно досмотрели до нижнего белья — точно ли не совершит акт терроризма, пытаясь вытащить отсюда босса или товарища. Наёмник покинул лечебницу неспешным шагом, якобы прогуливаясь, но на деле запечатлев в голове упущенные детали. Выходя за территорию, Фриц дошёл до потертого семейника, припаркованного в полукилометре, и, намотав широкий круг по окрестностям в поисках выхода из возможных коммуникаций на поверхность, покинул остров.

Наблюдая прямую трансляцию развернувшегося за столом цирка, Стрейндж переглянулся с мисс Пибоди. Одобрить ходатайство о краткосрочном свидании стало худшим решением психиатра — встреча с киллером полностью обнулила прогресс в терапии. У Пингвина появилась осязаемая цель и надежда, потому он вспомнил, как убедительно играть по чужим правилам, давая своему врагу ложное ощущение превосходства.

— Что скажете?

— С ней что-то не так. — Женщина сложила под грудью руки. — Зачем ей вообще сюда приходить? Бывшая девушка? Какой-то нелепый спектакль. Ни слову не верю.

Хьюго загадочно хмыкнул. Он не наблюдал со стороны гостьи паттернов, характерных для лжи, но что-то во всем этом совершенно не складывалось, какая-то деталь выделялась среди прочих.

— Пути сердца неисповедимы, мисс Пибоди. Он вел себя дружелюбно, хотя мисс Фостер ушла к другому. Для нарциссического расстройства такой поступок равнозначен предательству. Как ни посмотри, терапия приносит свои плоды.

Вернувшись домой и стаскивая неудобные вещи, Фриц, так и не сорвав с головы душный парик — клей под ним на голове предстояло до получаса размачивать в ванной, — развернул на столе чертежную бумагу. Прикурив и ощущая, как тонкие длинные пряди щекочут скулы, он схематически повторил свой маршрут по крылу больницы, нанося метки о коммуникациях, камерах, расставленной охране и даже времени пересменки, свидетелем которой во время посещения больницы стал. Вскоре предстояло воплотить вторую часть плана по спасению Кобблпота, и ему понадобился бы строгий тайминг.

— Надеюсь, тебя не переведут в карцер. — Вдохнул Фриц, провертев меж пальцев пропуск молодого уборщика, в которого ему еще предстояло перевоплотиться. Уже через час, проникая в квартиру владельца пропуска — холостяка и любителя хорошо нажраться, живущего в груде хлама и полуразваленной доставшейся в наследство «двушки» — Фриц вытряс из него всё о расписании и сменах, его товарищах по работе и контактах, недвусмысленно угрожая отрезать дружка меж ног. Такие парни, как этот, кололись очень быстро — дрянная работа для них не стоила никаких увечий. Получив информацию, наёмник пристрелил его из револьвера, которым тот поначалу пытался защититься от незваного гостя в окне. Фриц инсценировал самоубийство и оставил прощальную записку в заметках на старом мобильном.

Захватив с собой комплект одежды парня, чистую форму и документы, Фриц направился домой, по пути заглянув к Джимми за коротким темно-каштановым париком под ехидные смешки людей сутенера.

— Ты, я смотрю, пристрастился. — Не унимался Джимми. — Даже старый не снял. Вот какая тема тебя прёт, я так и знал, что ты из этих.

— Я вытаскиваю человека из лап правосудия. Можно и приодеться, — пожал плечами Фриц.

Следующим утром в Аркхэм зашёл через центральный вход Брайан Стоун — человек, на которого никто не обращал внимание, один из почти сотни сотрудников на унизительной государственной зарплате. Этим аркхэмские застенки запомнились наёмнику сразу — здесь совершенно все были недовольны работой и не лезли в чужие дела.

Первый рабочий день, старательно подражая коллегам и почти не вызвав подвоха — навыки уборки квартиры наконец где-то еще пригодились — он изучил передвижение пациентов, график приёма пищи и мероприятий, когда все заключенные находились за пределами камер. В одной из подсобок, где не оказалось камер наблюдения, Фриц отыскал боковой проход в коммуникации, вдоль стен которых тянуло сырым зловонным сквозняком — наверняка это и был тот единственный путь для побега, что наёмник планировал посетить под покровом ночи после смены, пронося внутрь взрывчатку и гранаты с концентрированным усыпляющим газом.

Решающим в спасении мафиози стал бы следующий день. По больнице, где каждого пациента во всех деталях из праздности обсуждали коллеги, ходили смешки, какую же бездумную амебу вскоре сделают из Кобблпота в ходе новой программы, чего Фриц тоже не мог допустить наравне с оставлением мафиози за решеткой.

Благо, смены настоящего и уже мёртвого Брайана выпадали на те часы, когда Стрейндж безвылазно сидел в кунсткамере Индиан Хилл, и иначе как везением это назвать было нельзя. Один раз лже-Брайан чуть не столкнулся с мисс Пибоди, но его спас какой-то болтливый коллега, уводящий юношу в курилку, чтобы рассказать, как он засадил цыпочке из бара. Наёмник в одежде уборщика поддакивал, отвечал дежурными фразами, и ни единая душа не забила тревогу. Под конец первого дня он понимал, почему мертвец пил — не так-то просто оставаться трезвым, когда лучшие годы уходят на никчемный труд и никчемных людей в окружении. Если это — нормальная жизнь, то лучше сразу прострелить себе висок.

Как и завещал Тодд, говоря об идеальном преступлении у всех на виду, нужно внедряться, становиться частью системы, своим, одним из тысяч, втискивать эго в чужую неудобную шкуру, расщеплять себя и пересобирать каждый раз заново. Даже если действуешь в логове врага, ежесекундно рискуя, осознанность каждого шага проведёт опытный глаз.

Многоликость Фрица и вправду не знала пределов, обратившись вскоре самым беспрецедентным даже со времен «Маньяков» побегом из аркхэмской лечебницы всего одного заключенного — того, в чью ничтожность каждый от психиатра с помощницей до захудалого готэмского бездомного ложно уверовал.