Часть I, глава 9. Двадцать ножевых (2/2)

Когда Освальд с Гейбом относили мать в машину, то владелец клуба обнаружил наёмника пьющим за стойкой и ни на что не реагирующим. Тот неотрывно смотрел в одну точку, о чем-то глубоко задумавшись, — только пил и курил одну сигарету за одной.

В эти минуты Фриц вспоминал, как нож входил и выходил из раны урода, что сломал жизнь его матери. Раз, два, три… тринадцать, четырнадцать… За каждый, сука, шов на лице матери, любимом, самом светлом и самом чистом — единственном, что у него было во всём голодном и жестоком мире. Последний, двадцатый. Ручейки металлической на вкус крови на щеках, затекающие за губы и в ноздри. Затем опадающее на колени тело, поставленная на мертвую голову нога в затёртом детском сандалике, ввинчивающая лицо в асфальт, топчущая его что есть силы так, что брызги от мозгового вещества из разбитой черепной коробки летели в разные стороны.

Фрицу было девять.

Когда Освальд окликнул юношу, но тот продолжил в упор смотреть на стену, то парень понял, что лучше поблагодарить Фрица позже. Отвезя домой полубессознательную мать, Пингвин заварил ей чай, пытаясь придумать, как после случившегося вообще оправдаться.

— Освальд, — голос матери звучал измождённо.

— Тебе уже лучше? Я заварил чай. Боюсь, ты, ну… немножко перепила. У мистера Марони странное чувство юмора. — Кобблпот знал, что эта ложь звучит слишком неубедительно для человека, что растил его всю жизнь.

— Освальд, я тебе не дурочка из переулочка с сеном в голове! Я твоя мать и буду любить тебя, несмотря ни на что, — Гертруда умела говорить так, что играла сразу на всех душевных струнах. — Но солжёшь мне — и разобьёшь сердце.

К глазам Кобблпота подступало. Нет, это была худшая из пыток — лучше бы ему выдирали ногти и раз за разом ломали и так хромые ноги.

— Освальд, ты делал то, чего не должен был?

— Матушка, я владелец клуба, только и всего, — проглотив, пожалуй, самый болезненный из комков, что когда-либо чувствовал, ответил он, надеясь только на то, что мать поверит. Пожалуйста, пусть она поверит, ведь правда ещё больше разобьет её и так слабое сердце. Но мать ушла, ссылаясь на усталость: для неё это оказался слишком тяжёлый день, — а Освальд, не в силах сдержать слёз, затрясся в глухой истерике, пока не услышал звонок в дверь.

За порогом стоял курьер с букетом роз в вазе.

— У меня доставка для Гертруды от Сэла.

— Скажите Сэлу, что всё кончено. Оружие куплено, помещение найдено. Он пока не знает, но ему конец, — вытянув вперёд шею, как всегда делал, когда злился или угрожал, выпалил Пингвин, закрывая двери перед носом парня и разбивая вазу.

Ярость, что роилась в нём, требовала мгновенного выхода.

Он так просто больше не мог.

— А хотя я передам ему сам, — прошипел Освальд, вновь открывая двери и набрасываясь с осколком вазы на курьера.

Гертруда отвлеклась на шум, и Освальду пришлось придумывать новую ложь — теперь про соседа, что просил вынести мусор, — оттягивая курьера по полу и оставляя кровавые разводы. Руки не слушались, ноги заплетались, мысли путались — ему хотелось кричать, выть и вгрызаться зубами в чужие шеи, лишь бы горячие солёные капли не сочились из глаз и острая боль не раздирала грудь и горло.

Вынести мусор.

Существовал человек, что хорошо с этим справлялся, и часом ранее пил в его баре.

Человек, который вопреки всему заступился за него — уже перед двумя главами мафии.

Освальд, едва не выронив от волнения трубку, набрал Фрица, и тот почти сразу ответил на звонок.

— Фриц, нужна ваша ус-слуга. Помогите мне кое-что убрать, я заплачу, сколько скажете, и не буду вас больше трогать. Вообще никогда, клянусь. Только приезжайте, прошу вас. Он прислал его к моей матери… — использовал Кобблпот последний аргумент.

— Адрес, — выждав паузу, чтобы взвесить предложение, согласился Фриц и сам не понял, зачем. Он не хотел иметь дел с Кобблпотом — разве что выпить раз, как сегодня, бесплатно в его баре, — но ситуация с матерью и последняя фраза Пингвина, удачно сказанная, вошла в резонанс с его воспоминаниями, подталкивая к некоему, ещё не до конца понятному ему действию.

Фриц ещё не осознавал, что между ними образовывалась крепкая связь — а для такого должно существовать что-то общее и очень важное, клей, что способен удержать рядом двух совершенно не сочетающихся людей.

Этим клеем и для Освальда, и для Фрица могла стать только бескорыстная, богоподобная любовь к той, что дала жизнь, — к матери.

Пингвин с трупом ждал наёмника около четверти часа у мусорных баков на заднем дворе и не сразу осознал, что происходит, когда с бешеным треском тормозных колодок к бакам подкатил чёрный, блестящий глянцем в вечернем фонарном свете кадиллак, угнанный юношей. Обычно Фриц выбирал самые неприметные модели, но сейчас, кажется, он добрался до мафиозной машины.

Юноша вел кадиллак одной рукой, а другой глушил из бутылки, забранной в баре, бурбон, и каким же, чёрт возьми, неприлично и не к месту красивым он был в этом богатом образе! Освальд, терзаемый и так уже сильными чувствами, не понимал, как вообще реагировать на наёмника.

Фриц вышел из машины, выслушал краткое описание событий вечера и ловко запихнул труп в широкий багажник. Оценив место убийства и указав на кровавые пятна в коридоре, о которых напрочь забыл Пингвин, он вернулся в машину, ожидая Освальда за рулём. Отмыв пол, Освальд подсел к наёмнику, не успев даже пристегнуться, как Фриц уже зажал педаль газа, направляясь в городской парк у готэмских мостов.

— Фриц, вы в порядке? — спросил Кобблпот, холодея, когда машина разогналась до неприемлемой для города скорости, ловко закладывая виражи на поворотах. Пингвин не понимал, насколько безопасно ехать с подвыпившим юношей. Наёмник молча отставил бутылку на бардачок, закрутив крышку, и демонстративно положил обе руки на руль, но скорость так и не снизил.

Он мчал по вечернему городу уверенно, без заносов, как обычно бывает у пьяных, и ничего не выдавало в нём потери контроля над каждым действием.

Когда они выехали к Готэм-ривер, юноша остановился под одним из мостов и вытолкнул тело из багажника прямо на границу территории Марони — весьма назидательно. Труп можно и не маскировать, ведь убийство должно быть дерзким, кричащим — посланием. Отъехав чуть дальше, уже на территорию Фальконе, Фриц припарковался в нескольких метрах от берега и вышел, громко хлопнув дверью. Умостившись на капоте, он закурил, глядя на тёмные речные воды.

Освальд вышел следом из машины и присел рядом на краешке капота. Он не мог не воспользоваться возможностью подольше остаться рядом с подвыпившим Фрицем: раз тот пришёл в его бар, согласился на помощь — в нём зарождалась надежда, что они, быть может, наконец поговорят без наставленного друг на друга оружия и холодной злости Фрица, которую Освальд в своём представлении вовсе не заслуживал.

— Фриц, насчёт того, что вы сказали дону Марони… Спасибо, что вступились. Вы сделали это уже дважды. — Освальд взял Фрица за руку, крепко пожав её ладонями и отпустил. Он ожидал, что наёмник брезгливо отдёрнет кисть, но тот ответно кратко сжал пальцы парня.

— Мать — это действительно святое, Освальд, — с сильной хрипотцой в голосе ответил Фриц. Мыслями он был не здесь. — Убей за неё столько раз, сколько понадобится.

— А ваша матушка — какая она?

— Мёртвая, — практически сразу ответил Фриц, и Кобблпоту стало не по себе.

— Мне очень жаль, Фриц. Это ужасно. Вы её любили?

Фриц долго молчал. Он и сам не понимал своих чувств к матери — это лежало за гранью любви. Как и напарник, мать просто стала частью его личности.

— Я за неё отомстил.

— Даже не сомневаюсь, — тепло улыбнулся Освальд. — И как же?

— Двадцать ножевых.

— Держите марку, — Освальд с восторгом взглянул на юношу. — Так и думал, что вы сделаете что-нибудь подобное.

Фриц молча протянул ему сигарету и прикурил. В этот раз Кобблпот не отказывался, блаженно затягиваясь.

— Но ваша фраза про чудовищ… Я совершенно согласен. Всё что угодно, но моя мать… Он посмел тронуть мою мать.

Освальда начинало нести, и Фриц вполуха слушал угрозы и планы восходящего мафиози, а затем достал из машины остатки бурбона и протянул бутылку парню. Этот жест, как и с платком, походил на какую-то странную, извращённую заботу.

— Сэр Фриц, что вы… — нерешительно попытался его остановить Освальд, но в итоге покорно принял бутылку и отпил, зажмурившись, затем передал бурбон обратно — и так несколько раз подряд, пока они молча не допили спиртное, глядя на отражающиеся на воде огни ночного города.

— Легче? — ответил наконец Фриц, ловко метнув опустевшую бутылку в реку.

Метал он и вправду очень уверенно: та плюхнулась в воду где-то очень далеко от берега, едва слышно.

— Легче, — наконец успокоившись, Кобблпот сам не заметил, как с теплящейся благодарностью придвинулся к Фрицу. Тот протянул ему новую сигарету и снова прикурил, склонившись к лицу парня ближе, чем во все предыдущие разы. Освальд ощутил, как громко заколотилось его сердце, на несколько секунд заглушая ритмом остальные звуки, — он и сам ещё не понимал, почему так реагирует на юношу.

Они столкнулись плечами: на холоде, что доносился с реки, Освальда потянуло к жару, что исходил от разгорячённого алкоголем юноши, а Фриц ответно подвинулся навстречу, чуть ввинтившись в него локтем.

— Я не сказал, что вы сегодня отлично выглядите. Наверное, это неуместно, но знайте, — Пингвин пытался заглянуть в глаза Фрица, что рассматривал кратеры на растущей луне и проступающие на черном небесном полотне созвездия. — Вам и вправду к лицу хороший костюм.

Фрицу показалось забавным, что мужчина всерьёз делает ему комплимент как мужчине.

— Видишь три звезды? — указал киллер сигаретой на небо, словно не расслышав его. — Это пояс Ориона.

— Похоже на песочные часы, — помедлив, ответил Пингвин, всматриваясь в полное созвездие, от которого на готэмском небе виднелись лишь самые яркие звёзды.

— Возможно.

— Прозаично, не находите? Как будто само небо говорит о времени, что осталось мафии и дону Марони.

— Сейчас над нами склеп, наполненный призраками. Большая часть этих звёзд давно умерла, — Фриц обвел небосвод руками, не выпуская сигареты из пальцев, и это выглядело почему-то столь величественно, так, что у Кобблпота пошли по спине мурашки. — И правда в том, что небу на нас плевать, Освальд. На тебя, на Марони, на меня и на каждого в этом убогом мире.

— Потянуло на философию, мой друг? — смущенно улыбнулся Пингвин, выждав паузу. — А вы полны секретов.

— Ты даже не представляешь, каких, — честно признался юноша, прикладывая ладонь ко лбу: он всегда так делал во время усиленного мыслительного процесса.

О да, от прошлого до имени — вся личность Фрица была сплошным секретом, ложью, сокрытой за продуманным образом и маской противогаза.

— Искренне надеюсь, что однажды вы расскажете мне хотя бы один.

Юноша тихо хмыкнул, не сводя глаз со звёзд. Расскажи даже один — и такой, как Освальд, быстро размотал бы этот клубок, вопрос за вопросом выуживая правду. В этом с ним они были похожи: оба смотрели на истинный смысл вещей, видели дьявола за мелочами. Потому Фриц вновь просто промолчал, и воцарилась тишина, едва прерываемая шумом города, биением волн о бетонный берег и движением воздуха по губам при выдохе сигаретного дыма.

Кобблпот пытался вспомнить, когда беседовал в последний раз с кем-то столь непринуждённо, отстранённо от интриг и работы, но так и не смог. Быть может, вообще никогда. Мать была права: он вообще ни с кем не ладил, держась поодаль от общества, и ему нигде, ни с кем рядом не было места от самого начала существования.

Мир ежесекундно пытался стереть, вкатать в асфальт человека, которого назвали таким дурацким для готэмских реалий именем — Освальдом Кобблпотом, — и он уже и не представлял, способен ли на что-то иное, кроме непрерывной борьбы.

Говорить просто и без корыстной подоплёки.

Думать о безучастном космосе и тайнах собеседника.

Вдохнуть поглубже ночную прохладу у реки, прерываемую сигаретным дымом, прежде чем, как и Фриц, продолжить свой неустанный бег.

Освальд прикрыл глаза. Кровавая месть, коварный заговор, войны следующих дней — для него в этот миг всё неожиданно перестало существовать.

Вселенная сузилась до двоих, курящих на капоте угнанного кадиллака под осенними звёздами и огромной неполной луной, — долговязого киллера и хромоногого мафиози, неловко прижавшихся на холоде друг к другу плечами.