(Не) молчи (2/2)

– Это чей-то клад! – удивленно шепчешь и оглядываешься по сторонам, – спиздим?

– Спиздим, – засовываю сверток в изоленте себе в карман.

Мы, как кошки, командной работой добывшие баночку с мятой, решаем убраться вместе с добычей подальше от места преступления. Решили, что вскроем этот киндер-сюрприз позже.

Весеннее солнце висело низко над горизонтом. Оно отражалось от водной глади Невы и приятно слепило. Прикрыв глаза, я погрузилась в собственные мысли. Рядом с тобой я чувствовала себя школьницей, готовой на любые проделки. И в то же время ощущала умиротворение от того, что мой подельник в лице тебя никогда от меня не отвернется, и будет со мной до конца. Какого конца? Не знаю. Но я точно видела в нем тебя.

Ты вырвала меня из мыслей:

– Кстати, тебе необязательно было врать, – вдруг вспомнив, возвращаешься к прошлой теме.

– По поводу отмены репетиции? А что мне надо было сказать? Пардон, чуваки, репы заебли. Вы – как хотите, а я арендую Алинку в личное пользование на день?

– Ха-ха, допустим, так. Мне тоже западло репать. Уже пальцы в мясо, – демонстрируешь обмотанные пластырем мозоли на ладонях и пальцах.

– Тяжела жизнь самой желанной юной рок-звезды, – отпускаю саркастичный комментарий о твоей популярности среди уже внушительного количества фанатов группы.

– Ревнуешь? – с хитрым прищуром смотришь на меня.

Возмущенно фыркнув, толкаю тебя в плечо, пока ты злорадно смеешься. По инерции ты проскакиваешь несколько шатких шагов, а потом приземляешься на скамейку.

– О, как удобно. Я как раз хотела покурить, – достаешь из кармана худи помятую пачку.

Я устраиваюсь рядом с тобой. В нос ударяет резкий запах сигаретного дыма. Ты неспешно затягиваешься и расслабленно откидываешь голову назад. А я снова смотрю на реку.

– Ну и виды здесь. В Кургане такого даже близко не будет.

Ты молча киваешь, загадочно смотря то на меня, то на вид перед собой.

– Прикинь, жить в этом доме, – показываю на дом позади нас, – и каждый день смотреть на Неву, на судна, а на другом берегу – Исаакиевский, Зимний дворец. С ума сойти.

– Я жила в этом доме.

– Да ты гонишь!

– Нет, правда! – приподнимаешься и щелкаешь пальцем по сигарете, стряхивая пепел, – может, ты представляешь, что я жила в царских хоромах, но это не так. Вообще не так, ха! – усмехаешься над воображаемой картинкой.

– А как?

– Этот дом полон коммуналок, и до восьми лет я жила в одной из них. Ты не представляешь, какая мрачная там была обстановочка. О слове «ремонт» там слышали только по телеку. В каждой комнате живет алкаш, который вот-вот заснет с сижкой в руке и подпалит весь дом. Воняет. Мусор. Тараканы, клопы. Нет своего пространства. И нет никаких надежд в глазах этих людей. Никакого стремления выбраться оттуда.

Рассказывая это, ты начинаешь задумчиво ковырять свои пальцы, явно погружаясь в самые темные воспоминания. Я беру тебя за руку, останавливая компульсивные действия.

– Когда мне было восемь, родители решили переехать в другую квартиру. В спальный район, но зато квартира целиком своя. И там я поняла, что вид из окна коммуналки все-таки был пиздецки красивый. Раньше я воспринимала его как само собой разумеющееся, а потом осознала, что мне его не хватает. Он был единственным плюсом той квартиры, а, несмотря на это, иногда на меня даже находила ностальгия по тем временам.

Я внимательно слушала твой рассказ, поглаживая большим пальцем твою руку. На твоем лице не стало прежней озорной улыбки. Почувствовав мой пристальный взгляд, ты вернула контроль над выражением своего лица.

– А знаешь, я кое-что вспомнила, – тушишь сигарету об урну и поднимаешься со скамейки, – пойдем, есть мысль. Хочу устроить тебе сюрприз.

Ты провожаешь меня до одного из подъездов дома напротив набережной. Вводишь на домофоне какой-то код, и из устройства раздается расстроенная какофония звуков, сигнализирующая о том, что дверь подъезда открыта.

– Йес-с-с, – протягиваешь с удовольствием детектива, раскрывшего загадку, – код не изменили. Пойдем.

Мы поднимаемся на верхний этаж. И еще выше по лестнице.

– Мы идем на крышу?

– Что, слишком избито для Питера? – робко смеешься над своей идеей.

– Да похуй, что избито. Но… разве дверь будет отперта? Я думала, их закрывают для безопасности.

– Сейчас проверим.

Ты прикладываешься к деревянной покосившейся двери стандартного советского цвета диареи, но она не открывается. Тогда ты берешься за заржавевшую ручку и приподнимаешь дверь, а затем толкаешь ее. И… проход на крышу открыт.

– Прошу, – с чувством собственного достоинства придерживаешь мне дверь и поясняешь, – когда я была маленькая, то мы с братом часто сюда выбирались. В какой-то момент дверь перестала открываться. Но оказалось, что она не была закрыта на ключ, а просто осела на петлях. И если найти к ней подход, то открыть ее можно. Кажется, остальные, кроме нас с братом и, теперь, тебя, думают, что дверь закрыта на ключ, и не планируют что-то с ней делать.

Я с открытым ртом выхожу из лестничной клетки на крышу. Дом невысокий, но вид на центр Петербурга впечатлял и без этого. Я подошла к краю крыши и посмотрела вниз.

– Осторожно, не уебись, Соня! – ты резко отдергиваешь меня в сторону.

И правда. Не было никаких ограждений, а состояние дома было, очевидно, плачевным. Фантомное чувство безопасности испарилось после осознания этого. Мы отошли поглубже к центру крыши. Ты уселась на свою доску.

– Ну как, нравится?

– Спрашиваешь…

– Я давно здесь не была. Такие теплые воспоминания нахлынули. Но знаешь, что? Я хочу новых. Пусть теперь это будет наше место.

Убаюкивающая причастность к твоим тайнам окутала меня с головой.

– Вскрывай клад, – ты нетерпеливо потираешь ладони, – лучшего места для кайфа не придумаешь.

Внутри свертка оказался гашиш. Ты явно рассчитывала на что-то другое, но пришлось работать с тем, что есть. Мы соорудили самодельный бонг из бутылки 0,5 и стали по очереди затягиваться.

Рядом я нашла осколок кирпича. Взяв его, я стала рисовать котика на поверхности крыши.

– Ты рисовала кирпичом в детстве?

– Конечно. Мелки же денег стоят, – ты выдыхаешь дым и отдаешь мне бутылку.

Забираешь кирпичный осколок и выцарапываешь вокруг моего котика сердечко. Время летело быстро, солнце начинало садиться. Все вокруг окрасилось в оранжевый цвет заката.

– Мое любимое время, – завороженными глазами смотришь на небо, – обожаю, когда все становится ярким. А еще… твои волосы становятся совсем огненные.

Ты накручиваешь прядь моих волос на палец и с лицом знатока любуешься. Я наклоняюсь ближе к тебе и хочу поцеловать. Но встречаюсь с козырьком твоей кепки. Ты смеешься, хотя твой расслабленный смех похож на очень долгий выдох. Я смущенно улыбаюсь:

– Блять, неудобно вышло.

– Мама говорила, неудобно спать на потолке, потому что одеяло падает.

Ты переворачиваешь кепку козырьком назад и оставляешь на моих губах мокрый след от поцелуя.

– А еще мама что-то говорила?

– Что наркотики – зло.

Ты берешь из моих рук бутылку, в которой скопился дым, и вдыхаешь его. Но тут же закашливаешься.

– И тут мама права, – с улыбкой вытираю твои слезы, выступившие от кашля и от дыма.

Целую тебя в висок, а ты прижимаешься ко мне. Солнце почти полностью скрылось за горизонтом, который все еще сохранял свой персиковый цвет. Тепло горизонта градиентом переходило в глубокую синеву. А немногочисленные облака окрашивались в розовый. Такой цвет неба мне был больше по душе. И даже не из-за розовых облаков, хотя те и напоминали мне сладкую вату и запах твоих волос. Такой вид был спокойнее, чем взрывной оранжевый. Он более многогранный, навевающий самые потаенные воспоминания.

Когда совсем стемнело, стало заметно холодать. Ты уткнулась холодным носом мне в ключицу, отчего я вздрогнула.

– Ой, прости… Я, это… Чего хотела сказать. Мне понравилось, что ты сегодня рассказала о том, что тебе не нравится в нашем общении. Я знаю, для такого нужно много смелости. А если кишка тонка, то… Да хуй его знает, что.

Ты начинаешь терять нить разговора из-за действия гашиша.

– Я к чему – не молчи. Никогда не молчи. Даже если ты знаешь, что будут осуждать. Даже если знаешь, что это бесполезно. Не молчи. Лучше сказать и жалеть, чем не сказать никогда и душиться обидами.

Ты замолкаешь. Я не вижу твоего лица, но знаю, что задумалась. Через минуту продолжаешь:

– Лучше признаться вслух, что вокруг говно, и делать с этим что-то, чем плескаться в нем и притворяться, что это святой источник. Я хлебнула говна в детстве, было невкусно. Не хочу в нем оставаться, как те, кто сейчас находится в коммунальных квартирах этажом ниже нас.

– Не останешься, я точно знаю, – мои слова выходят паром на холодном воздухе.

– Мама сказала? – тихонько хихикаешь над своей цикличной шуткой.

Похоже, я вспугнула твой монолог, как робкого дикого зверя, и на свое место вернулась прежняя Алина:

– Давай спускаться. А то у меня ебальник сейчас отмерзнет.