Чаепитие 2: ностальгия по несуществующему (2/2)

– Чтобы создать жизнь, – мягко заключил Люцифер. – Да. Контроль – это лишь один из инструментов. Как дирижёрский пульт. Но если дирижёр не позволит оркестру дышать, если он будет выбивать каждую долю с метрономической точностью… музыка умрёт. Смысл не в тотальном контроле, а в направляемом хаосе. В управляемой энтропии.

Он отставил свою чашу и жестом, полным внезапной уверенности, призвал в воздухе несколько искрящихся частиц. Они закружились в такт незримой мелодии, то ускоряясь, то замедляясь.

– Вот она, наша реальность. Не идеальная симфония, а вечный джаз-сешн. И мы с вами, мистер Аластор, – мы не просто слушатели. Мы солисты.

Аластор наблюдал за танцующими частицами, и его алая улыбка обрела новое, задумчивое качество. Он протянул бледный палец, и одна из искр, словно привлечённая его собственной, тёмной энергией, завилась вокруг его кончика, отбрасывая багровые блики на перчатки.

– Солисты, – повторил он, пробуя это слово на вкус. – Да. И у каждого солиста – своя партия. Своя ария в этом вечном… джаз-сешне, как вы изволили выразиться. – Он медленно поднял взгляд на Люцифера. – Вы говорите об изначальной гармонии как о чём-то мёртвом. Но разве сам факт нашего с вами существования здесь, этот разговор… разве это не часть некоего грандиозного, пусть и диссонирующего, замысла? Или же мы и впрямь лишь импровизируем на обломках чужой партитуры?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и фундаментальный. Светлячки в стеклянных сферах словно замедлили свой бег, прислушиваясь.

Люцифер откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его лицо озарила улыбка – не весёлая и не язвительная, а улыбка существа, которому задали единственный по-настоящему интересный вопрос за последнюю тысячу лет.

– А в чём разница? – мягко спросил он в ответ. – Если замысел и был, то он включал в себя возможность его нарушения. Иначе это не замысел, а приговор. А если мы просто импровизируем… – Он развёл руками, и искрящиеся частицы вокруг них взметнулись в маленькую, яркую вспышку. – То разве наша импровизация, наше творчество, от этого становится менее реальным? Менее значимым? Мы здесь. Мы мыслим. Мы создаём. Пусть и из «обломков». Разве этого недостаточно, чтобы наша симфония имела ценность?

Он посмотрел на хрустальную чашу в руках Аластора.

– Вы пьёте чай, в котором смешаны горькие травы Ада и свет забытых звёзд. Что это, как не самая настоящая импровизация? И разве она не прекрасна своей уникальностью?

Аластор замер, его пронзительный взгляд был прикован к Люциферу. В его глазах читалась интенсивная работа мысли, переоценка всех основ. Он был существом, построившим свою власть на чётких, пусть и безжалостных, правилах. А здесь ему предлагали философию, где сама изменчивость и хаос были не врагами, а союзниками, источником силы и красоты.

– Это… радикальный взгляд на вещи, Ваше Величество, – наконец произнёс он, и в его голосе впервые зазвучало нечто помимо уверенности или насмешки – лёгкое, почти неуловимое смятение. – Вы ставите под сомнение саму идею предопределённой цели.

– Я ставлю под сомнение лишь её исключительность, – поправил Люцифер. – Цель может быть не точкой на карте, а… направлением движения. Мелодия может не иметь точного финала, но от этого она не перестаёт быть мелодией. Главное – чтобы она была интересной. А вы, мистер Аластор, – он сделал паузу, подчёркивая значимость сказанного, – бесспорно, вносите в общую симфонию одну из самых интересных партий.

Комплимент был произнесён без намёка на лесть, как констатация факта. Аластор медленно опустил свой бокал, поставив его на стол с характерной, безупречной точностью. Но на этот раз в его движении была тень задумчивости, а не просто автоматизм.

– Вы заставляете меня пересматривать некоторые… базовые принципы, – признался он. Его взгляд скользнул по незаконченным проектам, разбросанным по комнате. – Я всегда ценил контроль. Но вы предлагаете увидеть красоту в самом акте отпускания контроля. В доверии к хаосу. Это опасная философия для такого места, как это.

– Но разве не опасность придаёт вкус? – Люцифер парировал с лёгкой улыбкой. – Как эта полынь в вашей чашке. Без её горечи напиток был бы просто сладкой водой. Без риска творчество превращается в ремесло. А вы, я чувствую, не ремесленник.

Аластор смотрел на него ещё несколько секунд, а затем его улыбка снова обрела привычную остроту, но теперь в ней читалась новая глубина, словно он только что нашёл ключ к разгадке невероятно сложной, но увлекательной головоломки.

– Нет, – согласился он, и статичная трель снова зазвучала в его голосе, но на сей раз она была приглушённой, почти музыкальной. – Ремесленником я не являюсь. Благодарю вас, Ваше Величество. За чай… и за пищу для размышлений. Она оказалась куда острее, чем я предполагал.

Он поднялся, снова облекаясь в безупречную мару сдержанной силы.

– До следующей беседы, – сказал Люцифер, не вставая с кресла. Его взгляд был тёплым и понимающим. – Я уверен, тема для неё найдётся.

Аластор ответил лёгким кивком и так же бесшумно, как и появился, растворился за дверью.

Люцифер остался один. Он взял свою чашу, допил остывший «Полынный Вздох», смакуя сложное послевкусие. Затем он подошёл к мольберту с эскизом джема. Он смотрел на него уже не как на незаконченную безделицу, а как на потен

циальную новую мелодию. Маленькую, но свою. Он достал угольный карандаш. И начал рисовать.