Чаепитие 2: ностальгия по несуществующему (1/2)

Ситуация, приведшая ко второму чаепитию, была куда менее формальной и гораздо более личной. После их первой беседы прошло несколько дней. Люцифер, к своему собственному удивлению, обнаружил, что мысленно возвращается к тому разговору. Фразы Аластора об «оркестре, играющем чужую симфонию» и «социальном эксперименте» засели в его сознании, найдя отклик в глубинах его собственного, почти забытого опыта. Скучная рутина управления Адом вдруг показалась ему ещё более пресной на фоне того интеллектуального вызова, что он почувствовал.

И потому, когда вечером он заваривал себе новый, только что созданный сорт чая — на этот раз вдохновлённый горьковатыми ароматами адских полей, — он, недолго думая, послал короткое, почти небрежное приглашение через одного из своих слуг-теней: «Если мистер Аластор не занят, я экспериментирую с новым вкусом. Может, составит компанию?»

Ответ не заставил себя ждать. Почти бесшумно, дверь в его покои приоткрылась, и в проёме возникла знакомая алая фигура.

– Вы звали, Ваше Величество? – голос Аластора был ровным, но в нём слышалась лёгкая, заинтересованная нота. – Не могу отказаться от столь лестного приглашения. Особенно когда речь идёт о… эксперименте.

Люцифер встретил его, стоя у своего рабочего стола, заваленного склянками и свитками. На этот раз он выглядел более собранным, менее порывистым. Хаос в комнате никуда не делся, но в нём чувствовалась некая направленность, словно творец вернулся к давно заброшенному проекту.

– А, вы как раз вовремя! – произнёс Люцифер, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк, но на сей раз он горел ровнее, увереннее. – Только что закончил стадию первичной инфузии. Называю это «Полынный Вздох». Основа – местные травы, но с одним небольшим… дополнением. Каплей застывшего света из самых дальних, забытых уголков мироздания. Для контраста.

Он поднял стеклянный колокол, под которым в двух изящных, на этот раз одинаковых хрустальных чашах, дымился тёмный, почти чёрный настой. Воздух наполнился новым, сложным ароматом – горьковатой полынью, дымом и едва уловимой, чистой нотой, похожей на запах холодного зимнего воздуха и озона после грозы.

Аластор вошёл, и его взгляд сразу же упал на чаши. Его улыбка не дрогнула, но в глазах мелькнуло одобрение.

– Плодотворные выходные, я вижу, – прокомментировал он, приближаясь. – Уже второй уникальный сорт за такой короткий срок. Похоже, наш последний разговор пробудил в Вас… творческий зуд.

– Пробудил воспоминания, – поправил его Люцифер, расставляя чаши на низком столике, который на удивление быстро освободил от хаотичного творческого беспорядка. – Вы затронули тему музыки. Импровизации. Это заставило копнуть в архивах. – Он жестом указал на кресло. – Прошу.

Аластор занял своё место, снова безупречно прямой и собранный. Он снял одну перчатку, отложив её в сторону, и его длинные, бледные пальцы обхватили хрустальную ножку чаши с почти чувственным любопытством.

– Музыка – это фундамент, – сказал он, поднося чашу к лицу и вдыхая аромат. – Она задаёт ритм, настраивает сознание толпы. Мои передачи были бы ничем без правильного саундтрека. Старый добрый джаз, свинг… в них есть та самая структура, о которой я говорил. Чёткий бит, в рамках которого можно позволить себе небольшую, контролируемую анархию солирующего инструмента.

Люцифер сел напротив, его взгляд стал отстранённым, словно он смотрел сквозь стены прямо в прошлое.

– Структура… – повторил он задумчиво. – Да. Это напоминает мне о первых принципах. О той самой «Музыке Сфер», что звучала при рождении материи. – Он отпил глоток, и его лицо озарилось тёплым светом воспоминания. – Это была… совершенная гармония. Каждая частица, каждая орбита, каждая туманность – всё было частью одного грандиозного, непостижимо сложного произведения. Ни одной лишней ноты. Ни малейшего диссонанса.

Он помолчал, давая Аластору прочувствовать тяжесть этих слов, вес целых вселенных, заключённый в них.

– Это звучало как… математика, превращённая в чистый свет, – продолжил Люцифер, и его голос притих, стал почти что шёпотом. – Нечто, что можно было не только слышать, но и видеть, осязать, ощущать на вкус. Это был абсолютный порядок. Изначальный, данный свыше.

Аластор слушал, не двигаясь. Его обычная насмешливая маска смягчилась, уступив место неподдельному, глубокому интересу. Он был стратегом, архивариусом власти, и перед ним открывали сокровищницу знаний, о которой он мог лишь догадываться.

– И вы… слышали это? – спросил он, и статичный треск в его голосе полностью исчез, оставив лишь тихий, почти благоговейный шёпот.

Люцифер кивнул, его взгляд был устремлён в глубь тысячелетий.

– Не просто слышал. Я был частью этого. Мы все были. Пока не пришло время для… импровизации. – Он снова отпил из своей чаши, и горечь полыни словно вернула его в настоящее. – Ваш джаз, мистер Аластор, со всей его упорядоченной свободой… он гораздо ближе к истинной природе творения, чем та изначальная, застывшая симфония. Потому что творение не остановилось. Оно продолжается. И оно по определению не может быть идеальным. Оно должно быть живым. А жизнь – это всегда отклонение от нормы.

Он перевёл взгляд на Аластора, и в его глазах горел странный огонь – смесь ностальгии по утраченному раю и гордого признания красоты падшего мира.

– Вы говорите, что ваша музыка имеет структуру. Но та, изначальная… её структура была абсолютной. Незыблемой. Как лёд. Прекрасная, но мёртвая. А ваш джаз… он горячий. Он дышит. Он ошибается и тут же находит выход. Как и всё в этом мире, который мы с вами населяем.

Аластор медленно выдохнул. Он отпил своего «Полынного Вздоха», и сложный коктейль вкусов – горечь ада и чистота забытого света – казался идеальным сопровождением к этим словам.

– Вы даёте мне совершенно новую перспективу, Ваше Величество, – произнёс он наконец. Его голос был непривычно тихим, лишённым привычного радийного пафоса. – Я всегда рассматривал структуру как средство контроля. Каркас, на который можно наращивать влияние. Но вы… вы рассматриваете её как изначальное условие, как точку отсчёта, от которой можно оттолкнуться, чтобы создать нечто более… одушевлённое.