Глава 9. Венчающая (1/2)

Команда резво ворвалась в Котору ФЭС, несясь по коридору на очередной этаж, будто сами секунды горели в воздухе.

— Валя, ну, где ты?! — отчаянно выкрикнула Галина Николаевна, ускоряя темп и толкая каталку, на которой бессознательно лежал Николай, поражённый ядом Куфии.

Навстречу ей выскочила Антонова, шприц уже был в руках, за ней следовали Иван и Таня, лица напряжены, дыхание — прерывисто и тяжело.

— А если я что-то напутала? — робко промямлила Валентина, взгляд метался между телом Круглова и приближающейся начальницей.

— Вовремя ты мне это говоришь! — сорвалась Галина, голос звенел отчаянием. — Он умирает!

Майский подошёл сзади, осторожно обхватив Валю за талию, чтобы стабилизировать её дрожащие руки.

— Что ты мелешь, Галя?! — завопил Сергей, напряжённо держа взгляд на каждом движении. — Валюша, я верю в тебя. У тебя всё получилось.

Валентина глубоко вдохнула, собрав всю оставшуюся решимость. Шприц дрожал в пальцах, но она продвинула его к локтевой яме Николая. Едва заметным, но точным движением ввела антидот.

Галина склонилась над ним, дыхание перехватило, сердце стучало в висках.

— Коля? — её голос дрожал, едва слышно, опустившись почти до шёпота, едва сдерживая слезы. — Молю… пожалуйста.

Она приложила ладонь к его щеке, тёплую, надёжную. И тогда он едва шевельнул головой, склонив к её прохладным пальцам, словно подтверждая, что ещё здесь, ещё с ней.

Николай медленно открыл глаза, сначала смутно, будто сквозь густую дымку. Мир вокруг дрожал и сжимался, линии кабинета, лица людей, холодный блеск инструментов — всё сливалось в мутное пятно. И лишь ладонь Галины на его щеке, тепло её руки и слабое прикосновение пальцев, заставляли его держаться, не растворяться в боли.

— Галь… — выдохнул он, едва слышно, голос сорвался, слабый, но живой. Как трещина света в плотной тьме.

— Я здесь, Коля. Слышишь? Всё будет хорошо, — её пальцы крепче сжали его ладонь, прижимая к себе, будто страх потерять его снова был сильнее всего остального.

Он попытался пошевелиться, и лёгкое движение вызвало спазм, больно скрутив мышцы. Но взгляд его уже искал её — и нашёл. В серо-голубых глазах Галины он прочитал тревогу, отчаяние, и что-то ещё — то, о чём они оба боялись сказать вслух.

— Ребят… там надо продукты раз… кхм… разложить, — неловко пробормотала Таня, не выдержав напряжения. — Идём, — она дёрнула Ивана за рукав.

— Продукты? — Галина оторвалась от Николая, её голос стал опасно ровным.

— Мы… ну… — Сергей почесал затылок, уводя взгляд. — Хотели отметить завершение дела об Органисте… как бы… победу.

— Победу? — её тон прозвучал так, что воздух в комнате будто стал тяжелее.

— Мы же не знали, что так всё выйдет… — Валентина сжала плечи, пытаясь оправдаться, и краем глаза коснулась лежащего майора.

— Серьёзно? Вы… — Галина уже готова была разнести всех словом, как пулей, но вдруг почувствовала лёгкое, но настойчивое сжатие её руки. Николай. Его пальцы. Он просил не срываться.

Всё возмущение мгновенно рассыпалось.

— Мы уже ушли! — пискнула Таня, буквально таща Ивана за собой. За ними торопливо ретировались Майский и Антонова, словно беглецы.

Галина провела их взглядом — строгим, жёстким, до тех пор, пока последняя спина не скрылась за дверью. И только тогда, словно сломав внутреннюю преграду, метнулась обратно к Николаю. Прильнула к нему, уткнулась лицом в шею, впивая в себя его запах, его дыхание, его живое тепло.

— Ты идиот! — её голос сорвался, дрогнул. — Ты что творишь?! Ты хоть раз головой думаешь?!

Николай глубоко вдохнул, дыхание выровнялось. Постепенно взгляд прояснялся, пальцы, ещё не до конца послушные, нашли её волосы и прошлись по ним.

— А нужно было… тебя под удар подставить? — тихо произнёс он, и в голосе его звучала не бравада, а спокойная, страшная уверенность.

— Но целились в меня, — прошептала она, обиженно буркнув, как ребёнок, которому нечем возразить.

— И тогда кричал бы я: «Рогозина, ты головой думаешь?!» — с хриплым смешком добавил он, и смех этот, болезненный, но живой, пробил напряжение, будто воздух прорвался после долгой блокады.

Галина вскинула на него взгляд. Серо-голубые глаза блестели от слёз — редких, предательских, упрямо не желавших подчиняться воле. Она сжала плечи, пыталась сдержаться, но тихий, едва слышный всхлип вырвался наружу. Она прижалась к его груди, чувствуя её тепло сквозь нервное дрожание, и это тепло стало для неё якорем в хаосе переживаний.

— Смешно тебе? Смешно?! — голос дрожал, слёзы катились по щекам, обжигая горячим следом.

Николай внезапно ощутил всю глубину происходящего. Внутри что-то напряглось, сжалось от понимания, насколько опасно всё было, и как близко она была к грани. Преодолевая слабость, он медленно поднял руки и обхватил её лицо, пальцы крепко сжав скулы, заставляя её взглянуть на него. В этом взгляде была вся его тревога, вся сила, которой он больше не мог не делиться.

— Всё… всё… тише, — глухо проговорил он, почти шёпотом. — Не смешно. Не смешно.

Полковник дёрнулась, пытаясь отстраниться, но Круглов, с трудом поднимаясь с каталки, сделал шаг вперёд. Голова кружилась, тело слушалось плохо, но он заставил себя идти. Подойдя, он молчаливо обнял её за плечи, слегка сдав, словно это было единственное, что могло её удержать. Мягко подтолкнув к кабинету, он позволил ей идти первой, почти оберегая её движения.

Когда дверь закрылась за ними, Николай больше не сдерживался. Он обхватил её сзади, прижимая к себе, будто только так мог убедиться, что она рядом и жива. Тёплое дыхание на затылке, биение сердца в унисон с его собственным — это была его опора, его смысл.

— Прости… — хрипло, сбивчиво выговорил он, целуя её волосы. — Это было глупо. Безумно глупо. Прости.

Он обошёл её, став лицом к лицу, заглядывая в глаза.

— Дай руку, — тихо сказала она, будто не слыша его извинений. Круглов замер, растерявшись, но протянул раскрытую ладонь.

— Ты всё пытался понять, что со мной происходит… Так вот… — Галина взяла его пальцы и прижала к своему животу. Голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала непреклонная сила, от которой у него перехватило дыхание. — Это чудо требует сладкого. И портит моё настроение.

Майор замер. Взгляд его перескочил на её лицо, затем на их переплетённые пальцы. Сначала смысл слов не дошёл, а потом ударил словно молния, ослепляя и разрывая изнутри.

— Рогозина!.. Ты в своём уме?! — сорвался он, хватаясь за голову. — Ты ещё смеешь говорить, что это я не думаю головой?!

Его голос дрожал от смеси ужаса, ярости и страха. — Ты бегала по городу за маньяком всё это время… Ты хоть представляешь?! А если бы он успел?! — крик сорвался сам собой. — А если бы я не успел?! Ты понимаешь, чем всё могло кончиться?!

Он шагал по кабинету, словно загнанный зверь, сжимая кулаки, хватаясь за голову, не находя себе места. Каждое слово летело в пространство, но на самом деле — в него самого, в его собственный ужас, страх и отчаяние.

— Ты бы погибла, Галя. Ты. — он резко остановился, вдох за вдохом, сжимая пальцы в кулаках. — А с тобой — и он… или она… — запнулся, будто боялся произнести вслух. — Наш ребёнок! — резко обернулся к ней.

Галина опустила голову, обнимая себя одной рукой, осознавая каждую секунду опасности. Он увидел её понурое лицо, и вся его бравада испарилась. Николай подскочил, прижал её к себе, губы скользнули по виску, руки обвили её так, будто это была единственная возможность удержать страх в руках.

— Прости… прости. Я не имел права срываться на тебя… — шептал, дыхание смешалось с её дыханием. — Но потерять тебя… и наше чудо… — пальцы снова скользнули по её животу, медленно, будто запоминая каждый изгиб, каждый вдох. — Эта цена… которую я не могу оплатить.

Галина вцепилась в пиджак, тело дрожало, голос рвался:

— Я хотела сказать.. правда. Когда узнала. Думала, будет тихий вечер… а тут Султанов с должностью, но я отказалась, правда… п-потом тебя оставили на ночное… этот Органист… — она глубоко вдохнула. — Потом согласилась, потому что это мог бы быть наш ребёнок… а тут ты… а дальше ссора… — говорила сбивчиво. — Потом я испугалась твоей реакции… не твоего отказа, а крика…

Николай сильнее сжал хрупкую женщину, укрывая от всего, что произошло, и защищая даже от самого себя. Он чувствовал, как дрожат её плечи, как она вцепилась в полы его пиджака, будто в единственную опору. Да, она поступила опрометчиво, рискуя там, где рисковать было нельзя. Но и он… он тоже не имел права — не на этот крик, не на свою ярость, бьющую по ней сильнее любого врага.

— Прости, милая. Прости, — спокойно, бережно выдохнул он, убаюкивая её голосом.

Рогозина чуть задрала голову, уютно устроившись под его подбородком, прижимаясь к нему всей своей сутью, будто только в этом объятии было её спасение. Пальцы крепко вцепились в ткань его пиджака — отчаянно, почти болезненно, словно она боялась, что стоит разжать руку, и он исчезнет, растворится в воздухе, как призрак. Николай, уловив эту её хрупкую, почти детскую беспомощность, медленно накрыл её ладонь своей — осторожно, с трепетом, словно скреплял печатью невидимый союз, который рождался между ними сейчас, в тишине, громче и сильнее любых клятв.

— Я тоже хотел тебе кое-что сказать… — голос его прозвучал низко, чуть хрипловато, но в нём не было колебаний, только собранность и скрытая дрожь. — И всё ждал того самого вечера…

Рука мужчины скользнула во внутренний карман пиджака. Движение было неторопливым, но в нём чувствовалась сдержанная решимость, будто этот жест он прокручивал в мыслях снова и снова, готовясь к единственному моменту. Галина Николаевна будто не замечала: её взгляд был опущен, дыхание всё ещё прерывистое, она слушала его сердцем, а не ушами.

— И пойму, если ты откажешь… — тихо добавил он, и в голосе вдруг прорезалась болезненная честность. — Прошло так мало времени… всё слишком стремительно. И знаю, как ты не любишь все эти пафосные моменты. — усмехнулся Николай, чуть склоняясь к ней.

Эти слова, тяжёлые и нежные одновременно, прорезали её. Она вздрогнула, будто ощутив их всем телом, и медленно приоткрыла глаза. Её взгляд, ещё полный влаги, упал на его руку.

И тогда время, казалось, замерло.

На ладони Николая лежала небольшая красная коробочка. Она раскрылась с тихим щелчком, и в её бархатной глубине засияло кольцо. Золото вспыхнуло в отблесках тусклой настольной лампы, и это мерцание было таким живым, таким нереально прекрасным, что казалось — свет шёл не извне, а изнутри, из самого сердца их момента.

Галина застыла, едва дыша. Всё вокруг — стены, мебель, тишина за дверью — исчезло, растворилось в полумраке, оставив только его ладонь с крохотной коробочкой и её сердце, стучащее в бешеном ритме. Кольцо сверкало, и это сияние словно отсекало весь мир, освещая только их двоих.

Сердце колотилось слишком быстро, дыхание сбивалось, и она не верила своим глазам: неужели всё это — наяву?

Мысли хлынули лавиной. Именно из-за стремительно развивающихся отношений когда-то, много лет назад, она сказала «нет». Тогда — испуганная, упрямая, гордая, слишком молода, чтобы позволить себе быть слабой. И теперь… история словно повторялась. Только девушка из прошлого стала женщиной: взрослее, мудрее, с ранами и шрамами, но с другим сердцем.

А ещё — внутри неё билось новое сердце. Совсем крошечное, беззащитное, но уже родное, уже любимое. Их общее. Их продолжение.

Когда-то она была уверена: что ей уже не дано этого счастья. Но судьба, как капризная ироничная дама, вдруг смилостивилась — подарила второй шанс. Ей, которая давно перестала просить. Ей, которая привыкла отказывать себе в самом главном. Ей, которая сама отказалась от всего.

Отказать сейчас? Это значило бы перечеркнуть не только его шаг, его смелость, но и их общий путь. Подтвердить, что всё, что было между ними — лишь игра: игра в роман, игра в судьбу, в любовь, которая вроде бы есть, но которой не позволено стать настоящей.

А зачем тогда было соглашаться — на его заботу, на его близость, на его боль и нежность? Зачем было пускать его в самое сердце своей жизни, если теперь она снова оттолкнёт?

Рогозина будто сама не заметила, как рука дрогнула и медленно поднялась. Неуверенно, осторожно, словно боялась спугнуть хрупкую реальность, в которую сама ещё не до конца верила. Пальцы чуть коснулись бархатной крышечки коробочки, и её кожа ощутила холодный, но реальный металл, блеснувший в свете лампы.