Глава 6. Возрождающая (1/2)
Рогозина не вырывала рук из его — слишком устала. Устала бегать от него, устала обижаться, устала придумывать оправдания собственному упрямству. Итак семь лет, словно песок сквозь пальцы, ушли в никуда. И теперь, когда Николай, рискуя погонами и карьерой, встал между ней и Султановым, защищая её — значило больше, чем любые слова или обиды.
Майор заметил её тишину. В её неподвижности, в том, как взгляд упрямо скользнул к сцепленным пальцам, читалось нечто большее, чем простое раздумье. Будто именно там, в этой хрупкой связке рук, решалась их судьба. Николай подался ближе, наклонившись через барную стойку, словно сокращал не только расстояние, но и те дни, что они провели в ссоре. Он терпеливо ждал, давая ей право выбора, позволяя самой сделать первый шаг.
Галина упорно притворялась, что не замечает. Её плечи оставались прямыми, губы — упрямо сжатыми. Но вдруг, с легкой насмешкой над самой собой, она хмыкнула, подалась вперёд и едва коснулась его губ — быстро, игриво, почти дразняще. И тут же отпрянула.
— Я всё ещё обижена. — буркнула она, как будто оправдываясь. Но улыбка предательски дрогнула в уголках её губ, выдавая то, чего она не могла скрыть.
Николай не сказал ни слова. Обогнув стойку, подошёл вплотную.
— Да хватит уже выделываться, — произнёс он глухо, почти сквозь зубы.
Галина вскинула глаза, губы приоткрылись — то ли для возражения, то ли для саркастической шпильки. Но ответить она не успела. Сильные руки обхватили её лицо, пальцы обожгли скулы — и мир рухнул в долгом, жадном поцелуе.
Она растерялась, тело застыло. Руки повисли в воздухе, как будто искали опору, но вскоре упёрлись в его грудь — символическая, слабая попытка оттолкнуть.
— Коля, я… ммм… — выдохнула, пробуя возразить, но каждое слово тонула в его новом, ещё более глубоким поцелуе. Мужчина целовал так, будто восполнял не только пару дней, проведеных с ней в ссоре на грани разрыва, но все семь лет, украденных у них обоих. Так, словно хотел доказать: эти дни разлуки были хуже любых потерь.
И ещё секунда — Полковник сломалась. Защитные стены рухнули. Её пальцы дрогнули, скользнули вверх, обняли его шею. Она притянула его к себе, отвечая тем же, углубляя близость. Поцелуй стал взаимным, горячим, полным жгучей жажды и сдавленного отчаяния.
— Успокоилась? — прошептал он в её губы, не желая разрывать прикосновение.
В ответ Галина не произнесла ни слова. Она просто коснулась уголка его губ новым поцелуем — мягким, тёплым, словно печать примирения. Её руки сомкнулись на его шее, обняли крепко, как будто боялись отпустить. Николай тут же перехватил её талию, прижал к себе до боли близко.
— Не бегать нужно и обижаться, а на месте всё выяснять, поняла? — тихо, но стально.
Женщина кивнула. И пальцы её, дрожа, зарылись в его волосы, будто скрепляя это обещание навсегда.
— Так плохо было без тебя, — выдохнула она почти неслышно, пряча глаза в его плече. — Поэтому… домой поедем вместе. Правда ведь?..
Николай будто замер. Эти простые слова — «домой поедем вместе» — прозвучали для него громче любого признания, сильнее любого «люблю». В них было всё: и её усталость от вечных побегов, и доверие, которого он ждал слишком долго, и робкая, но настоящая готовность принадлежать ему. У него даже дыхание перехватило — так редко жизнь дарила ему мгновения, где не нужно было бороться, доказывать, убеждать. Он просто стоял и держал её, свою упрямую, неприступную, и понимал: вот она — сдалась, доверилась. Не на миг, не на поцелуй — по-настоящему.
— Правда, — тихо подтвердил он, наклоняясь к её виску. Голос прозвучал хрипло, непривычно мягко, но в нём не было ни тени сомнения. — Вместе. Всегда.
Он прижал её крепче, будто боялся, что реальность способна в любой момент рассыпаться, как сон. Его сердце стучало в унисон с её дыханием, и чувствовуя не злость, не ревность, не отчаянную потребность доказать — а тихое, глубокое счастье.
Галина закрыла глаза, позволив себе наконец-то расслабиться у него на груди.
Но в этот раз шпильку в их зыбкое примирение воткнула суровая реальность. Гулкий трель мобильного безжалостно разрезала вязкую тишину и тепло их близости. Рогозина дрогнула в его руках, будто ток прошёл по коже, но мгновение спустя уже привычным движением пальцы скользнули в карман брюк. Экран вспыхнул знакомым именем.
— Антонова, — сухо произнесла она, будто для оправдания самой себе. Подняла трубку, выслушала всего несколько слов и тут же оборвала разговор.
— Валя просит зайти в морг. Говорит, есть весомая зацепка, — сообщила Галина, стараясь придать голосу деловой оттенок и осторожно выскальзывая из его объятий.
— Стой, — глухо приказал Круглов.
Его ладонь уверенно перехватила её запястье, и прежде чем она успела возразить, он одним рывком снова притянул её к себе. Губы настигли её решительно, требовательно, словно он хотел доказать, что никакой звонок не способен перечеркнуть их двоих.
Она коснулась кончиками пальцев его скул — осторожно, как будто боялась спугнуть. Ответила, позволив себе углубить поцелуй всего на короткий миг, а затем отстранилась, едва переводя дыхание.
— Отношения не должны мешать работе, верно? — бросила она, хитро прищурившись, но глаза блеснули тем мягким светом, в котором читалась её сдача. — Идём, — кивнула она сама себе, уже разворачиваясь.
— Ладно, — с притворной снисходительностью согласился майор, выходя из буфета следом. Его рука ненавязчиво коснулась её талии, спрятанной под строгий чёрный пиджак, словно он не мог отпустить окончательно. — Навязчивые отношения, конечно, не должны мешать работе.
— Ты неисправим, — закатила глаза Рогозина, ускоряя шаг в сторону морга, но в её движении сквозила та самая лёгкость, которая всегда выдаёт женщину, всё же пойманную на крючок.
Коридоры тянулись холодным эхом, лампы подрагивали, разливаясь в глазах металлическим блеском. Их шаги отдавались пустотой, и даже лёгкость прежней перепалки растворялась, уступая место напряжению — словно сама реальность напоминала: здесь не до полутонов.
В морге пахло железом и формалином. Антонова, привычно ловкая, уже склонилась над телом. Её голос звучал деловито, но в интонациях всё равно проскальзывала жутковатая будничность.
— Галь, подойди, посмотри сюда. Видишь — маленькие рубцы разного цвета?
— Вижу… — Рогозина склонилась ближе, прищурилась.
— Эти рубцы означают, что органы вырезали. Но цвет швов говорит о последовательности. Смотри: почки — раньше печени. А это значит, что печень уже была мертва, непригодна для пересадки. На чёрном рынке это заметили бы моментально.
— То есть… органы вырезали не для продажи? — тихо уточнила Галина.
— Именно. Но для чего — ума не приложу. И вот ещё… — Валентина указала на крошечное пятно. — След от инъекции. За ухом. Сейчас пытаюсь понять, что именно жертвам вводили.
В кабинете повисла гнетущая пауза, наполненная хладом и щёлканьем неоновой лампы.
— Валь, ты молодец. Как только узнаешь, что это было, сразу передай Ивану. Пусть проверит по своим базам. — Голос Рогозиной прозвучал собранно, но глаза выдавали напряжение: звенья цепи начинали складываться, но рисунок получался слишком извращённый.
И вдруг — робкий кашель. Он резанул по тишине, будто чужой звук в закрытой вселенной. Все одновременно дёрнулись и обернулись.
В металлической дверной раме стояла фигура генерала, растерянная и какая-то несоразмерная этому месту. Казалось, он случайно заглянул в чужой кошмар.
— Галина Николаевна… я, пожалуй, пойду. Только… держите меня в курсе. — Голос Султанова прозвучал глухо, словно он сам удивился собственным словам.
— Да-да, конечно, Руслан Султанович. — коротко кивнула она, снова собираясь в броню.
Генерал исчез, оставив за собой тянущееся эхо шагов, и в воздухе вновь воцарился холод — теперь уже не только от мёртвого тела, но и от осознания: кто-то всё это задумал с пугающей точностью.
— Так, — подчеркнула начальница, собравшись в единый стальной силуэт. — Время позднее. Все свободны. До завтра.
Галина вышла первой. Через пару секунд её догнал Николай, решительно обхватил за талию и, не сдержавшись, прижался губами к её щеке.
Спускаясь к автомобилю, майор с истинным благородством открыл дверцу перед своей спутницей. Его движения были исполнены особой заботы — он помог Галине устроиться на пассажирском сиденье, заботливо поправляя складки на её костюме, а затем занял место водителя.
Автомобиль, словно призрак в ночной тиши, бесшумно выехал на центральные улицы Москвы. Столица раскинулась перед ними во всём своём ночном великолепии — тёмные проспекты, расцвеченные гирляндами огней, отражались в мокром асфальте. Несмотря на обилие машин, дороги были свободны от пробок, и автомобиль плавно скользил между ними.
Город за окнами проносился мимо, словно калейдоскоп огней — яркие витрины магазинов, мерцающие неоновые вывески, отблески фонарей на мокрых тротуарах. В этом ночном танце света и тени Николай Петрович чувствовал себя особенно умиротворённым.
Его тёплая ладонь осторожно опустилась на женское бедро, и он начал нежно поглаживать кожу сквозь ткань костюма. Это прикосновение было настолько интимным и в то же время таким естественным, что Галина не смогла сдержать блаженную улыбку. Она накрыла его руку своей, прикрывая глаза от удовольствия.
Вторая её рука, словно по велению инстинкта, машинально легла на живот — жест, полный женской уязвимости и беззащитности. В этом простом движении читалась вся её сущность — сильная снаружи, но такая нежная и ранимая внутри.
Спокойствие разлилось по всему телу, словно тягучий, тёплый мёд, проникая в каждую клеточку уставшего организма. Мысли о предстоящем разговоре начали было кружиться в голове, но ласковые объятия сна уже окутывали сознание мягким одеялом. «Завтра, — промелькнула последняя ясная мысль, — всё обсудим завтра». И сознание, словно погрузившись в тёмную пучину, растворилось в безмятежности.
Двадцать минут спустя автомобиль остановился у подъезда дома Галины. Круглов, не отрывая взгляда от спящей женщины, замер в восхищении. Её голова склонилась к плечу, дыхание было ровным и спокойным, а черты лица смягчились во сне. Он осторожно провёл ладонью по её виску, бережно приглаживая выбившиеся из причёски пряди, затем наклонился и коснулся губами её лба.
— Милая, приехали, — шептал майор, продолжая ласково перебирать её волосы. — Пора вставать.