Глава 3. Утешающая (1/2)

Телефон в руке словно сам подсказал решение. Галина быстро пролистала контакты и нажала на имя «Султанов». Пока шли гудки, она сидела неподвижно, стиснув зубы, будто готовилась прыгнуть в ледяную воду.

— Галина Николаевна? — его голос в трубке прозвучал гулко и напряжённо.

— Я согласна, — произнесла она ровно, почти бесстрастно. Только пальцы дрожали, сжимая аппарат. — Завтра утром встречаемся в контре.

В трубке повисла секунда гробовой тишины, а потом генерал почти закричал, не скрывая радости и облегчения:

— Вот это новость! Спасибо, Галина Николаевна! Спасибо! Адрес вышлю.

Она молча слушала этот поток восторга, а в груди становилось только холоднее. Казалось, что вместе с согласием она подписала не только приказ, но и собственную присягу на отказ от покоя.

Сжав телефон в руке, шагнула в дом, и тут же обволокла привычная прохлада, запах дров, перемешанный с чем-то родным, отцовским.

— Галь, — позвал отец из кухни.

Она обернулась, вскинула глаза и улыбнулась — неожиданно мягко, по-детски, забывая, что только что говорила с генералом.

— Да, пап…

— Я постелил в твоей комнате, — проговорил Николай Иванович, вытирая руки о полотенце. — Отдыхай, пока возможность есть. — и хитро подмигнул, словно старый заговорщик.

— Папуль, — голос её дрогнул теплом, — А я ведь говорила, что ты у меня самый лучший?

Она подошла ближе, и объятие получилось крепким, почти отчаянным, будто в эти секунды ей требовалось больше защиты, чем когда-либо. Коснувшись губами его щеки, Галина Николаевна на миг снова стала маленькой девочкой, уткнувшейся в родное плечо.

— Спокойной ночи, пап.

— Спокойной, дочь, — ответил он тихо, задерживая её в объятиях чуть дольше обычного.

Она поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж. Каждая ступень откликалась гулким звуком, будто хранила в себе её босоногие следы детства, её смех и капризы летних каникул, когда она упрямо носилась по дому, не желая ложиться спать.

В комнате пахло сухим деревом, нагретым за день, и чистым выстиранным бельём. На кровати лежало свежее покрывало, аккуратно натянутое отцовскими руками. И эта простая забота вдруг кольнула сильнее, чем самые трогательные слова: в ней было всё — нежность, защита, тихая родительская любовь, которую нельзя подменить ничем.

Галина опустилась на край кровати, скидывая верхнюю одежду. Пальцы задержались на плотной ткани — тяжёлое напоминание о другой её жизни, о бесконечной суете и опасностях, что поджидают за пределами этой деревенской тишины. И натянула ночную хлопковую сорочку, что приятно дарила мягкость.

Она улеглась, укрылась пледом, но холод тревоги подползал незримо. За окном протяжно вздохнул ветер, где-то в саду заскрипела яблоня, и всё это вместо уюта только усиливало одиночество. Она зажмурилась, стараясь отогнать образы, но перед глазами снова и снова вставали лица детей, слова Султанова о «пятнадцатой жертве».

Галина плотнее прижала ладонь к животу. Без Николая было особенно неуютно, словно рядом с ним её сердце находило точку опоры, а здесь — снова пустота и холод, которым невозможно сопротивляться одними мыслями.

Сон пришёл не сразу. Он накатывал рывками, как волна, что не решается обрушиться, и всякий раз Галина то проваливалась в зыбкую дремоту, то вскидывалась от собственного сердца, бьющегося слишком громко.

Когда всё же уснула, мир её оказался странным и хрупким. Она шла по пустой улице — знакомой и чужой одновременно. Лампы над головой горели тускло, будто сквозь воду. Где-то вдалеке звучала детская песня, простая и светлая, и оттого страшная. Она пыталась идти быстрее, но ноги не слушались, вязли в какой-то липкой тьме.

И вдруг — силуэты. Маленькие фигуры, неподвижные, как игрушки, расставленные на тротуаре. Лица их были размыты, и всё же Галина знала: это дети. Те самые. Чужие, невинные, но будто — её собственные. Она протянула к ним руки, и только прикоснулась пальцами — они исчезли, растворившись в воздухе, оставив за собой едкий запах воска и холода.

Сердце ухнуло. Галина сжала ладонь на животе. Всё стало зыбким, будто вот-вот выскользнет из её рук, если не удержать.

— Нет… — шептала она во сне, вырываясь, задыхаясь. — Нет…

И в этот момент тьма шагнула ближе. Тень в плаще, лицо скрыто, и всё же Галина знала — это он. Органист. Он не делал движений, только смотрел. И от этого взгляда хотелось кричать.

Она рванулась — и проснулась. Комната была темна, только сквозь занавеску просачивался слабый отсвет луны. В ушах звенела тишина, и всё же сердце гулко билось, будто продолжало свой бег.

Галина Николаевна лежала, сжимая плед, рвано скользнув ладонью по животу, и только тогда позволила себе выдохнуть.

Рогозина ещё долго лежала, уставившись в темноту, будто та могла дать ответ. Плед душил, подушка казалась слишком жёсткой, воздух — слишком холодным. Сердце не спешило успокаиваться, а мысли гулко били по вискам.

Она повернулась на бок, вытянула руку к тумбочке, нащупала телефон. Ладонь предательски дрожала. Внутри спорили два голоса: один — строгий, рассудочный, привычный, который приказывал не мешать, не срываться, не показывать слабость. Второй — новый, неведомый, тянулся к нему, к его голосу, к тому единственному, что мог сейчас укрыть лучше любого одеяла.

Набрала знакомый номер.

Гудки тянулись бесконечно, каждое биение будто отдавалось в сердце набатом.

— Галя? — голос Николая на том конце прозвучал удивлённо и, что главное, встревоженно. Несмотря на ночное дежурство, он был бодр — спать ему, похоже, и вовсе не пришлось. — Что случилось?

Рогозина замялась, ощущая себя полной дурой. Ночной звонок ему в МВД — слишком, даже для нее. Ещё вчера она бы рассекала словами, как лезвием, оставляя за собой лишь холодную уверенность. Но с того момента, как Круглов вернул её себе после долгих семи лет, в ней словно что-то сломалось: железная «товарищ полковник» обернулась женщиной, до смешного мягкой, уязвимой, будто пушистой кошкой, ждавшей своего хозяина слишком долго. Она помнила те ночи — долгие, пустые, пропитанные слезами, которые глотала в одиночестве — чтобы сейчас просто взять и отвадить майора. И всё равно сердце предало. Звонок в такую ночь — это был крик, слишком личный, слишком обнажающий. Она ненавидела себя за это бессилие, за то, что потеряла броню и теперь расплачивается дрожью в голосе и щемящей слабостью в груди.

— Прости… я мешаю… отвлекаю… прости… — поспешно начала она, чувствуя, как щеки обжигает стыд.

— Галя, — его голос сразу стал твёрдым, без тени улыбки. — Ты плачешь? Что случилось? С отцом что-то? С тобой?

— Нет, нет, всё нормально… просто… — она прикусила губу так, что почти почувствовала вкус крови, лишь бы не выдать дрожь.

— Одна уснуть не можешь? — тихо спросил он.

Её грудь судорожно содрогнулась, и вырвался короткий, сдавленный выдох.

— Прости… глупо… — прошептала она.

— Совсем не понимаю, что с тобой происходит в последнее время… — он явно качнул головой, но в голосе звучала только забота. — Милая, если тебе страшно — бери такси и приезжай ко мне. Слышишь? Приезжай.