Глава 2. Семейная (2/2)
— Я надеялась поговорить с тобой… — слова сорвались, слабые, почти шепотом, отражая внутреннюю потребность в его присутствии.
— Ты же слышала про маньяка?
— Да… — выдохнула она, и от женщины, которая только что дерзила самому Султанову, не осталось ни следа; осталась только уязвимость, почти детская, и страх, который она старалась загнать глубоко внутрь.
— Этот нечеловек не оставляет зацепок. Мы не понимаем, как он убивает. Сверху давят… прости, милая, сегодня никак.
Галина прикусила губу, сдерживая подступивший ком, чтобы не расплакаться прямо в трубку. Внутри всё сжалось: холод пробежал по позвоночнику, пальцы сжались в кулаки, дыхание стало прерывистым. Она так остро захотела домой — туда, где пахнет кофе, где есть тепло и уют, где его руки способны укрыть лучше любого оружия. И в этот момент осознание того, что она окажется там раньше, чем думала, давало крошечную надежду.
— Коль… Я тогда к папе поеду, — слова вырвались почти импульсивно, но в них прозвучала вся её тревога и желание хоть немного почувствовать опору.
— Хорошо. Только обещай: как доедешь — позвони, — его голос был одновременно строгим и мягким, одновременно уверенным и заботливым, словно руками обнимая её на расстоянии.
— Конечно… Будь аккуратнее, — шепнула она, и каждое слово словно вобрало всю её любовь, всю тревогу, которую она не решалась озвучивать.
Галя не злилась на него, нет. Она понимала, насколько сложна его работа, насколько жестокий и непредсказуемый мир они делят. Но сейчас, в этой тишине, когда за окном лишь редкие шумы города, ей хотелось только одного: ощущения безопасности, спокойствия и того, что где-то он рядом — пусть даже через голос в трубке.
***
С электрички сошла уставшая, но всё же старалась держать спину прямо — Галина Николаевна не умела иначе. Шум платформы остался позади, и теперь её шаги увели в сторону лесной тропы.
Воздух был густой, вязкий от смолы, и пахнул свежестью хвои. Где-то отозвались птицы, будто перекликались между собой.
С каждым шагом напряжение города спадало с её плеч, растворяясь в шелесте травы под ногами и редких каплях росы, что ещё держались на листьях.
Меж тёмных стволов стали проступать первые силуэты дачных домиков — покосившиеся крыши, старые заборы, заросшие палисадники. Откуда-то доносился терпкий запах яблок, перемешанный с ароматом сухих дров, а вдали тянулся сизый дымок от чьей-то печки.
Через несколько минут Галя свернула к знакомому дому со ставнями. Белёные стены, облупившаяся краска, крыльцо, которое скрипело так же, как и десять лет назад. Здесь было особое, густое молчание — не тревожное, а родное, будто этот дом умел хранить её детство и тот покой, который больше нигде не находился.
Войдя в прохладную прихожую, она почти автоматически скинула каблуки, вдохнула запах сушёных трав и старого дерева и вдруг почувствовала, как что-то внутри впервые за долгое время расслабилось.
— Папа, ты дома? — позвала она громко, и её голос прозвучал неожиданно живо, почти радостно.
Из кухни донёсся скрип стула и знакомый глуховатый кашель. В следующую секунду на пороге появился высокий, седой мужчина в вязаном жилете поверх старой клетчатой рубашки. В руках он держал полотенце, лениво вытирая только что помытые руки.
— Галчонок? — в голосе его прозвучала тёплая радость, и глаза сразу смягчились. — А я уж думал, только завтра приедешь.
— Папочка… — сорвалось у неё с придыханием, неожиданно жалобно.
Галина шагнула к нему и буквально уткнулась в грудь, прижимаясь так крепко, будто искала защиты от всего мира разом.
Николай Иванович растерялся, обнял, осторожно гладя по спине.
— Дочь… ты чего? — он, кажется, впервые видел её такой — без полковничьей холодной выправки.
— Я соскучилась, — выдохнула она, едва не всхлипнув, и прижалась ещё теснее.
Отец мягко отстранил её, заглянул в глаза, его взгляд был внимательным, цепким, словно пытался разглядеть за словами правду.
— Это непохоже на тебя, — усмехнулся он, осторожно вытирая с её щёк предательские слёзы. — А ну, выкладывай.
— Да ничего не случилось… — отмахнулась Галя, но в голосе её слышалась натянутая нота.
Николай Иванович лишь хмыкнул, поднял глаза к потолку и взял её за руку.
— Пошли-ка лучше на кухню, там разговорчивей будешь.
Он усадил её за деревянный стол, как когда-то в детстве — бережно, но без лишних слов, словно возвращая в привычный, безопасный ритм.
Кухня дышала самой деревней: потемневшие от времени балки, трещины в белёной печи, полки, заставленные банками с вареньем и соленьями, медный самовар в углу, отполированный руками до красноватого блеска.
Всё здесь было знакомым до боли, до щемоты — и оттого ещё более родным.
Из кухни тянуло запахом жареной картошки с хрустящей корочкой, и этот тёплый, густой аромат, впитавшийся в ткань занавесок и дерева, словно окутал её невидимым одеялом. С ним мешался терпкий дух свежесваренного чая, и в этом простом, домашнем сочетании было больше утешения, чем в любых словах.
Рогозина вдруг заметила на столе знакомую голубую упаковку белого шоколада. Глаза её заблестели, как у ребёнка, и она без раздумий потянулась к сладкому, ловко разорвала обёртку и, закинув в рот кусочек, блаженно выдохнула. Словно на минуту всё остальное исчезло.
— Галь? — Николай Иванович с удивлением покосился на дочь. — Ты же сладкое терпеть не можешь. Ты в порядке?
— Да всё нормально, пап, — проговорила она, торопливо ломая ещё кусочек и пряча его за щёку, будто воровка. — Сделай, пожалуйста, чай… с ромашкой, облепихой… и мёд не забудь.
— Чай? Мёд? — он вскинул седую бровь, а затем, прищурившись, добавил: — А солёный огурчик к этому набору не подать?
Галина Николаевна едва не поперхнулась шоколадом, состроив гримасу.
— Как можно такие вещи смешивать?! — возмутилась она, но уголки губ предательски дрогнули.
— Ну, тебе, доча, виднее, что с чем смешивать, — буркнул он с притворной серьёзностью, поднимаясь за чайником.
Она на миг замерла, чуть смутилась — словно маленькая девочка, застигнутая на горячем. И сама невольно улыбнулась, впервые за день по-настоящему тепло.
— Вот ерунду сейчас говоришь, — вновь отмахнулась она.
Николай Иванович вздохнул: что, что, а характер у дочери не изменился. А затем поставил перед дочерью кружку с горячим настоем — ромашка с облепихой, мед в блюдце, всё как она просила. Он сел напротив, сложил руки на столе и уставился на неё так, что у Рогозиной на секунду возникло ощущение: он видит её насквозь.
— Ну, выкладывай, — повторил он мягко, без нажима, но с той самой интонацией, от которой у неё всегда с детства не было шансов отговориться.
— Пап, — она покрутила ложку в чашке, глядя на золотистые круги на поверхности. — Да ничего особенного. Просто устала. Работа, студенты, лекции… — слова звучали сухо, будто выученная речь.
— Угу, — кивнул он, не перебивая. И добавил после короткой паузы: — А глаза уставшие от лекций не краснеют. От них не прячешься в шоколад.
Она резко подняла взгляд.
— Я не прячусь.
— Ты прячешься, — спокойно возразил он.
Рогозина замялась, сжав пальцы на коленях.
— Ко мне сегодня приезжал Султанов. Предлагал возглавить новую структуру, которая займётся поимкой Органиста.
— И? — голос Николая Ивановича прозвучал спокойно, но внимательный взгляд не отпускал её.
— Я отказала.
— Почему?
— У меня лекции… студенты, — слишком поспешно оправдалась она, упрямо уткнувшись глазами в деревянное поле стола, словно прячась от прямого отцовского взгляда.
— Только в них дело? — мягко, но безжалостно уточнил он.
Её губы сжались в тонкую линию. Она молчала, но молчание само за неё выдало больше, чем любые слова.
— Если уж сам генерал Султанов пришёл к тебе, значит, дело совсем плохо, — покачал головой Николай Иванович. — Ты боишься что-то менять, Галь. Тебе страшно — и это нормально. Но пойми: твоя жизнь уже изменилась.
Галина вздрогнула. Слово «страшно» — а сейчас особенно — по ней точнее, чем она хотела бы признать. Всплыли в памяти слова Круглова о маньяке, который не оставляет ни единой зацепки. Лица не повинных детей. И вдруг её будто пронзило: а если бы это были её дети? Мысль была такой резкой, что к горлу подступила тошнотворная слабость.
— Я помогу поймать этого Органиста… — голос сорвался, но она выпрямилась, придав себе привычную твёрдость. — А потом… видно будет.
— Галя, умоляю, береги себя, — тихо сказал отец, наклоняясь к ней. — Обдумывай каждый шаг прежде, чем его сделать. Это твоя жизнь. Но сейчас ты… уязвимее, чем раньше.
— Пап, ты о чём? — она попыталась отмахнуться, сделав вид, что не понимает.
— О том самом, — он посмотрел так, что спорить стало невозможно.
— Но… — Рогозина не договорила: слова застряли, и только взгляд выдал её растерянность.
— Когда будет свой ребёнок — поймёшь, — мягко произнёс Николай Иванович, и в этом была не столько наставленность, сколько забота.
— Папуля… — голос её потеплел, и в следующую секунду она придвинула стул ближе, словно снова была девочкой, и юркнула в его руки. Не теряя теплой улыбки.
Спокойствие накрыло её, словно мягкое покрывало, которое кто-то заботливо подоткнул со всех сторон. То самое чувство безопасности, которого так не хватало с минуты разговора с Султановым, здесь, в этом доме, рядом с отцом, наконец вернулось.
Звонок телефона заставил Галину вздрогнуть и отпрянуть, словно чужой звук прорезал бережно выстроенную тишину. Она машинально вытащила аппарат из сумки, крепче сжала в ладони и, будто нуждаясь в воздухе, вышла на улицу.
— Галя, я же просил сообщить, когда приедешь, — тут же раздался взволнованный, но не кричащий голос Круглова. В нём слышалась забота, прорывавшаяся сквозь усталость. — В городе маньяк, а ты по лесу шатаешься.
— Цель Органиста не женщины, а беззащитные дети, — возразила она, стараясь спрятать тревогу за сухой логикой. Ладонь невольно скользнула вниз по животу, как будто проверяя: всё ли в порядке.
— Уверена? — наконец спросил он, и в этом коротком слове звучало куда больше, чем вопрос. Там была забота, боязнь и то самое отчаяние, которое бывает у мужчин, слишком любящих, чтобы скрывать свой страх.
Рогозина поджала губы и закатила глаза к тёмному небу, словно ища там поддержку, чтобы не показать слабость даже самой себе. Ответа не последовало.
На том конце линии послышался тяжёлый вдох — смирение, знакомое ей лучше любых слов: он принимал её упрямство, даже если оно выводило его из себя.
— Хорошо, что ты уехала к отцу, — проговорил Николай после паузы, и голос его потеплел. — Генерал оставил меня на ночное… А в наш последний разговор ты была слишком взволнована. Я сам места не находил, всё время думал, как ты.
— Со мной всё хорошо… — Рогозина улыбнулась, заставляя себя звучать спокойно. — Без тебя не очень, но нормально. Уже скучаю. — и всё же улыбка не сходила с её лица, а пальцем она рассеянно выводила линии на животе, чувствуя в теле странное, тихое тепло.
Мужчина хотел было язвительно заметить, что семь лет она не скучала, а тут одну ночь — и будто конец света. Но вовремя прикусил язык. В её голосе звучала уязвимость, настоящая, почти хрупкая — и он понял, что Галина сейчас действительно нуждается в нём.
— Милая, я тоже скучаю, — сказал он неожиданно мягко, без лишней бравады. — Но у нас нет выбора. Ложись спать. Завтра увидимся.
— Я поговорить хотела с тобой… — выдохнула она неуверенно, и в её голосе сквозило почти детское «не уходи».
— Галенька, милая, давай завтра, — он говорил уже на бегу, и всё же успел вложить в эти слова ласку. — Мне бежать надо. Береги себя.
— И ты себя… — еле слышно прошептала она, чувствуя, как горячие слёзы снова предательски подступают к глазам.
Рогозина глубоко вздохнула и подняла взгляд к небу. Сумерки уже почти растворились в густеющей ночи, и редкие звёзды робко пробивались сквозь туманную пелену.
— Товарищ полковник, взяла себя в руки! — рыкнула она вполголоса, будто осаживая собственное сердце, слишком рвущиеся наружу нежность и страх. — У него работа. А ты что, правда сентиментальной стала?.. Надо пережить этот период.
Она выдохнула — длинно, сдавленно, словно выпускала наружу ту невидимую тяжесть, что давила на грудь. Но пустота, пришедшая на смену, оказалась ещё тяжелее.