Часть 13 (2/2)
— Девки у тебя знатные. Но договор с мертвецом — это даже звучит хреново, Андреас.
— Не самая твоя паршивая сделка, северянин. Я слышал, Ханы настоящие дьяволы.
— Они платят золотом, — ответил Хогвальд. Одна из девушек опустилась ниже и стала
обсасывать его набухшие яйца, пока вторая, хлюпая, заглатывала ствол. Предчувствуя, как приближается финал, Хогвальд откинулся на спинку кресла, позволяя девушкам делать всю работу. — А ещё, когда они спалят Гардарику, моей головы не будет на их пиках…
— Безопасность, золото, простые радости, — согласился Андреас. Одна из его рабынь опустилась к нему на колени, и рука графа скользнула под короткий подол платья. Девушка довольно выгнулась, обвив руками шею господина. — Но есть и более значимые вещи. Я бы сказал, вечные. По щедрости моего Хозяина я живу гораздо дольше, чем мне было отведено.
— Это не жизнь, а существование, — отрезал Хогвальд.
— Существование? — рассмеялся Андреас. Он стянул платье с груди девушки, выпуская на свободу сочные крупные груди. — Женщины, вино, власть! Мне вечно будет доступно всё, чего бы я ни пожелал.
— А что я получу взамен? — довольно усмехнулся Хогвальд. Он чувствовал себя просто прекрасно, готовый уже обильно разрядится во влажный старательный рот. Он уже представил, как сперма заполнит её горло, а остатки покроют милое личико.
Даже если всё происходящее не просто приятный сон, Хогвальд не собирался заключать никаких сделок. Он не верил в сказки, особенно в те, что рассказывали мертвецы. Андреас не ответил, лишь махнул ладонью, и из-за его спины вышла ослепительной красоты девушка.
Высокая, с широкими бёдрами, тонкой талией и тёмной, точно шоколад, кожей. Её красота была настолько яркой, что буквально притягивала взгляд. Гладкая кожа выглядела невероятно нежной и так и манила прикоснуться к ней, чтобы проверить, действительно ли она так же бархатиста, как кажется.
Полные чувственные губы обещали наслаждение одним своим изгибом. Её присутствие было осязаемым, словно густой сладкий аромат тропических цветов, одурманивающий и сводящий с ума. Она улыбнулась, и глаза её зелёным пламенем обожгли северянина. Есть женщины, за которых стоит убивать, этим никого не удивишь, — мужчины легко идут на убийство. Но эта женщина была другой породы — из тех, за которых стоит умереть.
Остановившись, она повернулась, бесстыдно изгибаясь и демонстрируя себя, точно товар на рынке. Легко качнула плечами, и тонкая ткань полупрозрачной туники стекла по груди и широким бёдрам к ногам, обнажая томные изгибы тела. Повернувшись спиной, она погладила бёдра, опустилась на четвереньки, изогнулась по-кошачьи и призывно качнула попкой. На жадно приоткрытых половых губах влажно блеснула капля смазки.
— Угощайся, — махнул рукой Андреас.
Обслуживающие северянина девушки спешно отползли в сторону, утирая губы. Северянин поднялся на ватные ноги, слегка покачиваясь. Подойдя к стоящей на коленях девице, он звучно шлепнул по налитой упругой ягоднице.
— Отличные у тебя девки, Андреас, но я повторю свой вопрос. Что я получу взамен?
Андреас молчал и лишь улыбался тонкими губами. Хогвальд поморщился. Как же сильно он не любил аристократию с их дурацкими ужимками, вечными недомолвками и самомнением выше Прутских гор! Ну ничего, пусть ухмыляется, сколько влезет, Хогвальд привык брать от власть имущих то, что нужно, не обращая внимания на их ужимки.
Он опустился перед оттопыренной задницей на колени, ласково поглаживая покрытую мурашками кожу. Мягкая и горячая, точно воск, она будто бы таяла от его касаний. Он двинулся к крестцу и дальше, разводя пальцами ягодицы. Наклонился ниже, жадно вдохнул пряный аромат девушки и провёл языком по отрезку кожи под крестцом, едва коснувшись напрягшегося кольца ануса. Щедро облизнув палец, он направил его к тёмной коже, слегка надавил и проник внутрь. Тугие мышцы сжали его, словно живые мягкие клещи, втягивая глубже. Девушка тяжело дышала, стискивая Хогвальда сильнее и медленно насаживалась на вонзённый в попку палец.
Большим пальцем свободной руки Хогвальд провёл по узкой розовой полоске половых губ, размахивая сочащуюся смазку. Сквозь тяжёлое ритмичное дыхание девушки прорывались тонкие тягучие стоны. Хогвальд облизнул вдруг пересохшие губы. Внутри у него пылал тугой ком дикого возбуждения. Он не чувствовал ничего подобного с тех времён, когда был безусым юнцом. Пальцы северянина легко проскользнули в девушку, растягивая мягкие податливые губы.
Уперевшись ладонями в пол и склонив голову, она двигалась навстречу рукам Хогвальда, прокручивая зад, натягивая нежную податливую плоть на его твёрдые пальцы. Тяжёлые капли смазки упали на каменные плиты, тут же испарившись, точно попали на раскалённую сковороду. Пальцы Хогвальда, стиснутые мышцами, двигались внутри, пока девушка извивалась, с громким стонами царапая пол.
— Ну же… Хватит меня дразнить, глубже. Ещё глубже, — голос у неё оказался гортанным с утробными рычащими нотками, но взведённый Хогвальд не обратил на это ни малейшего внимания.
Он одновременно вытащил пальцы из попки и вагины любовницы, за что был тут же наказан обиженным возгласом. Но долго оставаться без внимания ей не пришлось. Хогвальд взял её за бёдра, потянул на себя и одним мощным движением вошёл на всю длину члена. Едва оказавшись внутри, он ощутил силу, с которой его стиснуло горячее пульсирующее нутро. Его вторжение было встречено особенно громким протяжным сладким стоном. Девушка прогнулась в спине, упав грудью на пол. Хогвальд навис над ней и входил тяжёлыми медленными движениями, с трудом преодолевая сопротивление мышц.
— Ох… Какая тугая, — рыкнул он, с громким уханьем вминая смуглую красавицу в пол. — Как будто я первый…
— У неё все всегда первые, — Андреаса стоял напротив пары. Рядом с ним, обняв его, стояла и его любовница с обнажённой грудью. Облизывая влажные губы, она теребила набухший сосок, впиваясь пальцами в мягкую плоть молочной груди, жадно пожирая глазами Хогвальда.
По смуглой спине его любовницы катились крупные капли пота, тяжёлое дыхание выходило с хриплым свистом. Звучные, сочные шлепки плоти о плоть разносились по подземелью. Горячие тугие стенки сжимали и втягивали в себя член, не позволяя Хогвальду выйти из своей любовницы. Хогвальд чувствовал, как силы стремительно покидают его, будто бы он не трахался, а сражался.
Каждое движение давалось через силу, с трудом, хотя бешено горящее в паху желание не позволяло члену опасть, сохраняя его твёрдым и крепким, точно раскалённый металлический брусок. Своим раскалённым жезлом он плавил её изнутри, и пенящаяся на охвативших ствол половых губах смазка вскипала, струясь по бёдрам жгучими ручейками. Любовница Хогвальда забилась в конвульсиях, сжалась и взвизгнула, выгнувшись всем телом. Едва охватившая её волна схлынула, как её накрыла следующая. При каждом всплеске оргазма она вбирала в себя член Хогвальда всё сильнее, заставляя того испытывать жгучую боль на грани с удовольствием.
— Это чувство ты называешь существованием? — с издёвкой спросил Андреас. — Может, сладкие дары моего хозяина не в силах тебя убедить? То наслаждение, что ты испытываешь, он даёт одной рукой, но второй он держит плеть для непокорных!
Две девицы, смиренно отползшие от Хогвальда минуту назад, поднялись с места и крепко ухватили его за руки. Он попытался вырваться, но, будучи способным одним ударом превратить лицо человека в кровавую кашу, не смог освободиться из стальной хватки тонких пальцев. Его прижали к ягодицам любовницы, заставив замереть, пока его напряжённый член стискивала горячая плоть. Хогвальда понял, что не в силах ни освободится ни даже двигаться.
Улыбающийся Андреас стал растворяться перед ним, как и всё вокруг северянина. Пещера растаяла, точно морок, и перед Хогвальдом открылся скрытый до этого мир за мистической ширмой. Он обнаружил себя на холме неподалёку от Гардарики, откуда ему открывался великолепный вид на город, окутанный дымом пожарищ.
Жуткая картина напоминала его собственные видения о нашествии Ханов, но была гораздо страшнее. Не было марширующих солдат и силуэтов осадных орудий, не было толпы покидающих в ужасе город беженцев. И дым был не от пожара, а от сотен жаровен и тысяч курильниц, распространяющих на мили вокруг удушливое зловоние сжигаемых в них трав. Весь город был превращён в огромный храм, и монотонное песнопение роем гудело над крышами пустых домов. Все горожане были снаружи. Толпились на центральной площади, заполняли каждую узкую улочку.
Тысячи людей стояли на коленях, воздевали руки к небу и тянули, тянули монотонную угрюмую песню. Тысячи пар глаз обращались к своему Хозяину. Хогвальд, охваченный ужасом, медленно поднял взгляд на то, чего старательно избегал, то, что не мог осмыслить. Поднял глаза на Хозяина.
Он обвил сотнями своих лап шпиль замка и следил сотнями глаз за своей паствой. Наслаждался покорностью и жадно впитывал остатки несломленной воли, слабо тлеющей в некоторых жителях Гардарики.
Нет, это было в разы страшнее нашествия Ханов. Смерть, пусть и долгая, пусть и мучительная, всё равно означала конец любой пытки и рабства. Глядя на Хозяина, северянин отчетливо понимал, что смерти под его началом не будет. Будет лишь бесконечное рабство, разбавляемое столькими смертями, сколько пожелает повелитель.
Хогвальд сделал шаг и оказался на переполненной человеческими телами улице. Толпа расступалась перед ним, в пустых глазах при его приближении вспыхивал ужас и покорность. Среди рабов Хозяина он увидел и тех, кто не стоял на коленях. Фигуры в серебряных масках, в багровых балахонах и с кнутами в руках. Они направляли стадо, глушили вспышки воли, пользовались океаном плоти так, как подсказывала их натура.
Он ощутил, как его пальцы сжались вокруг обвитой кожаными полосами рукояти плети, как холодным касанием отозвалась маска на лице, как нежно касается обнажённой кожи бархат балахона. Там на площади его уже ждали. Андреас держал в руках такую же маску и улыбался ему. Не так, как раньше, без холода и надменности, а тепло и добродушно — как равному. Он похлопал его по плечу и пригласил за собой, туда, где к столбу у ног Хозяина была привязана Элоиза — принцесса Гардарики.
Блики жаровен играли на её обнаженной коже, ярко блестела тонкая диадема в волосах. На руках, связанных высоко над головой, проступали тонкие волокна напряжённых мускулов. Лицо принцессы искажала гримаса отвращения, а глаза она держала плотно закрытыми.
— Ты знаешь, кто это? — спросил Андреас, по-хозяйски взвешивая в ладонях обширную грудь принцессы.
— Принцесса, — ответил Хогвальд. — Элоиза.
— Верно, мой друг. И, как ты видишь, даже в этом милом видении, предвещающим приход моего Хозяина, она недоступна для нас. Её скрывает сила, бурлящая в крови. Но она должна быть здесь! Должна быть в руках Хозяина, чтобы он смог воплотить всё, что ты видишь вокруг.
— А если я откажусь?.. — слова вышли из горла Хогвальда битым стеклом. Он сам не мог поверить, что издал те звуки, что сложились в них.
— Тогда ты окажешься там, — ответил Андреас, и Хогвальд упал на колени.
Перед его глазами пронёсся стремительный хоровод настолько жутких видений, что он — бывалый воин и наёмник — скорчился в приступе тошноты, извергая фонтан горькой массы перед собой. А потом рухнул в лужу собственной рвоты и зарыдал, как дитя, прижимая колени к груди. Он и не думал, что тело человека способно вынести всё то, что он увидел, и остаться способным чувствовать всю ту боль, что ему в красках пообещал Андреас.
— А мы найдём того, кто сломает её волю. Кто приведёт её к нам. Сделает собственностью Хозяина и выполнит наши условия. А потом мы найдём всех, кто стоял на нашем пути, всех, кто не присоединился, и… Ну, ты уже увидел, что тебя ждёт. Бесконечно долго, Хогвальд. Бесконечно, — Андреас склонился над лежащим на земле Хогвальдом. — Соглашайся, северянин. Ты уже предавал сегодня единожды, предашь и ещё раз.
Хогвальд взялся за протянутую руку, Андреас рывком его поставил на ноги — и всё исчезло.
Он стоял в одиночестве в подвале замка. Не было вокруг ни пещеры, ни жаровен, ни Андреаса с его свитой. Только покрытый пылью и паутиной монолит, испещрённый стёртыми годами символами.
Северянина сотрясали рыдания, он закрыл лицо руками и тут же в ужасе закричал. Браслет, оживший и захвативший его ладонь, был на месте, а голос Андреаса прошептал ему на ухо:
— Нур-Шазумат. Паук из красного стекла. Запомни имя своего господина.