Глава двадцать девятая (2/2)
— Так Джэй не твоё настоящее имя, — понял я.
— Не настоящее, — подтвердил он.
Мы болтали обо всём. Джэй давал послушать музыку, которую любили в его стране. Мне она даже понравилась, хоть я и не понимал, о чём они там поют. Джэй подпевал, а если я просил, переводил их, и потом объяснял смысл почти каждой песни, который я всё равно не понял. «Каждый увидит здесь свой смысл», — говорил Джэй. Каждый русскоговорящий, добавлял я.
К вечеру поезд достиг станции Нэтдвилла, и настало время прощаться со своим новым другом. Навсегда.
***
Я стоял, провожая глазами поезд. Вот и всё, с Джэем я больше никогда не увижусь. Пустота, занятая непринуждённой беседой, снова начала расползаться. Снова одиночество. Тоска и холод… Может, мне стоило продолжить путь? Не покидать Джэя, с которым неизвестно что будет дальше.
Огонёк поезда исчез за горизонтом. Я ещё стоял, глядя в даль, долго стоял, пока кто-то торопящийся не задел меня плечом. Тогда-то я вышел из транса.
Вспомнив, зачем я здесь, я бросил рюкзак на скамейку и пошёл прочь из вокзала. Мост, с которого я собирался спрыгивать, находился на окраине Нэтдвилла, и, поскольку город небольшой в отличии от Метланда, то до него возможно было добраться уже к десяти. Сейчас было полдевятого.
Шагая по мостовой, я понял, как соскучился по родному городу. В голову тут же хлынули воспоминания о детстве, о счастливых моментах, которых оказалось не так мало. Было место радости в моей жизни… И за эти счастливые обрывки воспоминаний я хватался всеми силами, лишь бы не убить себя раньше времени.
Я шёл по серым улочкам, и воспоминания вырисовали двух играющих ребят — худого и лохматого блондина и высокого брюнета с бирюзовыми глазами. Они бегали по Бранд-авеню, по Солар-Стрит. Сновали между муниципальных зданий, — в одном из них когда-то жил я, — и ломали песочные замки девчонок вон на той детской площадке. Вот и парк, в котором они любили играть. Я шагал вдоль аллеи и видел, как двое ребят бегают друг за другом и дерутся палками «мечами». Вот тот самый холм, где я попрощался с Аштоном.
Когда мне становилось плохо, я приходил на холм и после того, как Аштон уехал. Тут я переставал ощущать себя одиноким, ведь представлял, что он где-то рядом, и вот-вот придёт. Скажет ещё: «Опять ты плачешь, Лемми. Ну и плакса же ты!»
Я старался нигде не задерживаться. Но тут не смог удержаться и залез на холм, на котором ясеня уже не было — остался лишь почерневший столб. Вот так…
Ребята понеслись вниз по холму и скрылись под пожелтевшими кронами. Я в последний раз окинул взглядом застывший в безмолвии парк, и последовал за ребятами. Моросил дождь.
Озеро, в котором плавали утки. Ребята задерживались около него, чтобы посмотреть на утят, или покормить птиц булочками. Потом они выбегали из парка на Дафилт-стрит, самую большую улицу Нэтдвилла; тут было скопление магазинов, кафешек и прочего. И вот тот самый магазин велосипедов. Та витрина с тем же крутым скоростным велосипедом. «Мама обещала мне на день рождение такой подарить, — говорил Аштон, любуясь великом. — Буду тебя катать!» Три года подряд говорил, пока не понял, что мать его обманула.
Я следовал за ребятами попятам, не обращая внимание на дождь, на пронизывающий ветер, срывающий с деревьев листья. Сегодня я умру. О простуде можно не волноваться.
Ребята скрылись за проулком. Я зашёл за ними и наткнулся на музыкальную школу. Помнится, Аштон мечтал в ней учиться, но его мать почему-то была против. А ведь душа Аштона лежала к музыке… Как она могла этого не понять?
Детская площадка. Тут Аштон дрался с пацанами, которые меня доставали. И лез к девчонкам, отбирая у них игрушки или рюкзаки, дёргал их за волосы. Я, как обычно, был наблюдателем.
Школа, в которой я учился. Серое, сливающееся с улицей здание, холодное и унылое — оно никогда не готовило для меня ничего хорошего. И даже здесь, в тюрьме для тех, кому стукнуло шесть, было, что вспомнить: знакомство с Аштоном во втором классе и внезапная дружба (я ведь считал, что с таким, как я, никто не будет дружить); и добрая библиотекарша, помогавшая мне с уроками. Везде есть хорошее.
Правда, всё хорошее в школе тонуло на фоне вечных издевательств. От учителей, от учеников… Я бы не выжил, не будь рядом Аштона. Он был лучиком света, ведущий меня через тьму. Теперь он погас. А я вместе с ним.
Миссис Джонсон была права: меня ничего не ждёт. Ради того, чтобы она свой поганый язык прикусила, я и получил гранд на обучение в престижном университете, чего даже её сын не смог. И она опять обозвала меня никчёмным. Теперь я понимал, что миссис Джонсон была права, я ничтожество, я никчёмный, и будущего у меня нет и никогда не было. Как я мог о нём вообще мечтать? На что-то надеяться?
Я пытался доказать свою значимость. Мечтал о светлом будущем, в котором только я и Аштон. О любви. О хорошем образовании. И хотел, чтобы те, кто смеялись надо мной, начали мне завидовать.
Сейчас… Что сейчас? Нет желания кому-то что-то доказывать. Им плевать на меня, может, уже и забыли о каком-то нищем, уродливом лошке, над которым весело глумиться.
Такая уж у меня судьба. Стремиться к чему-то бесполезно, когда ты пустое место. Рано или поздно меня бы постигла участь родителей, и каким бы успешным я не стал, скатился бы и нашёл свой конец в каком-нибудь гетто.
Если бы Аштон со мной остался… С ним я совершенно другой человек, которого та незавидная судьба никогда не настигла бы.
Сгущались сумерки, а я шёл и шёл.
Воспоминания вывели меня к дому, где я провёл своё детство. Однажды в этом доме с красной крышей жила моя любимая бабушка, — тоже путеводный лучик моей жизни. Вспоминая о ней, я ощущал, как на душе становится тепло. Она всегда меня любила, даже зная о моей нетрадиционной ориентации, и ни разу в жизни на меня не кричала, даже голос не повышала. Она всегда угощала меня печеньем, которые сама выпекала. Я до сих пор помнил их сладкий аромат. Ещё у неё получался самый вкусный гаспачо, — такого я больше никогда и нигде не ел. И руки у неё были самими мягкими и нежными, несмотря на бороздившие кожу морщины. Пахло от неё имбирём — запахом тепла. Воспоминания — вот и всё, что осталось от бабушки.
Дом продан. За окнами, откидывающими золотистый свет на газон, сновали фигуры. Я следил за ними и ненавидел, ведь они заняли это прекрасное место покоя, сделали его холодным и оскверняют своим присутствием. Теперь это дом, в котором меня никто не ждал…
Постояв напротив дома некоторое время, я решил навестить бабушку. Давно там не был.
***
На мост я пришёл в одиннадцать часов. К этому времени дождь перешёл в ливень, а ветер стал прерывистее и холоднее. Я промок и замёрз до чёртиков. Казалось, что даже кровь во мне теперь холодная…
Я шёл вплотную к перегородке. За ней, внизу, бурлила тёмная, как бесконечная пропасть, вода. Я пока старался не смотреть вниз, и смотрел на шоссе, заполненное автомобилями. Люди торопятся домой. Дома их ждут, они предвкушают вкусный ужин в кругу семьи, горячий душ и тёплую постель. Вряд ли кто-то из них остановится, чтобы снять какого-то идиота с перил, в солнечную погоду остановились бы и помогли, но не в эту. Вот и хорошо.
На мокром асфальте отражались фары. Кроме фар другого освещения не было — фонари почему-то не горели. Возможно, меня никто и не замечал, а если я внезапно выскочу на дорогу, то меня собьют, не успев затормозить. Интересно, это больно? Или случится болевой шок, а пока он проходит, я умру? Хотя, маловероятно, что вообще умру. А вот сбросившись с моста я сто процентов сдохну.
Поэтому, чтобы не соблазнить себя колёсами, я бросил взгляд через мост на бурлящую реку. Оказывается, я уже дошёл до середины моста. Настало время…
Я перелез через перила. Смотреть вниз было совсем не страшно. Волны бушевали, качая блики городских фонарей, пенились, разбиваясь об скалы. Холодные, жестокие и беспощадные. Они так и манили… Вот так всё и закончится. Я упаду, меня поглотят волны и больше никто обо мне не вспомнит.
Я сжал перила крепче. Ещё не поздно передумать, да? Всего лишь нужно вспомнить лучшие моменты из жизни, опять внушить себе, что всё не так уж и плохо. И да, я вспоминал. Бабушку, Аштона, Жоржа… Ещё Энн, ведь она тоже была ко мне добра. И как же умереть и не вспомнить об университете, в котором никто надо мной не смеялся.
Сжимающие перила руки замерзали. Совсем скоро они замерзнут настолько, что у меня не останется сил держаться… и я наконец упаду.
Есть ли у меня причина жить? Я попытался отыскать её — но внутри меня лишь пустота. Мне не хотелось себя обманывать, что Жорж — моя причина, я ведь ничего к нему не испытывал. Дружеская симпатия и только…
Моя причина жить и мой смысл — Аштон и никто больше. Он был моим спасеньем… Никто и никогда не сможет его заменить.
Вдалеке замерзал персиковый огонёк. Наверное, от яхты какой-нибудь или рыбацкой лодки… Плевать было.
Моё время пришло.
Я закрыл глаза и увидел перед собой Аштона. Растрёпанный и сонный, он с улыбкой протягивал мне кружку горячего какао. «Я люблю тебя и всегда буду рядом с тобой», — прозвучали в голове его слова. Я невольно улыбнулся. Всё-таки я был самым счастливым человеком на свете. Приятно это осознавать, и в бесконечно раз приятно с таким осознанием умиреть…
Как жаль, Аштон, что ты не выполнил своего обещания. Но я по-прежнему люблю тебя, и готов ради тебя на всё, даже свою никчёмную жизнь отдать… Аштон, спасибо тебе за проведённое со мной время. Спасибо за всё.
Перила выскользнули из рук.
Прощай, Аштон…