11. Сверчки (1/2)

Он говорит в ответ:

– Мертвый или живой,

разницы нет.

Сын или Бог, я твой.

— Как дежурство проходит? — я приоткрыл дверь в ординаторскую, где обычно проходили совещания. Там, вопреки ожиданиям, слышались голоса. Видимо, именно здесь медсёстры проводили ночи — с чаем и разговорами.

— Ой, Мир… — женщина, которую я раньше встречал лишь пару раз, заметно растерялась. Кажется, её звали Викторией, но я не был уверен и решил не уточнять.

Я вошёл в комнату, больше похожую теперь на маленькую кухню: стол по центру, чай, печенье, личные вещи. Вежливость сейчас казалась избыточной.

— Вы уж извините, — сказал я спокойно, — но кто-то должен находиться на посту у входа. Я не могу контролировать всё здание один.

— Да мы… — женщина замялась, отставляя чашку и переглянувшись с напарницей. Обе — около сорока, усталые, с потухшими лицами. — Мы просто сделали перерыв…

— Перерыв? — я посмотрел на часы. — Вы на смене всего час. Не злитесь на меня, но если не можете выполнять свои обязанности, может, стоит подумать о другой работе.

Я говорил без нажима, ровно, без раздражения. Когда закончил, просто кивнул им и вышел в коридор.

Руки мёрзли, я сунул их в карманы и продолжил обход. В тишине шаги звучали особенно громко — казалось, эхо отзывалось не только в коридоре, но и где-то внутри.

Окно на первом этаже, у туалетов, было открыто настежь. Меня пробрало дрожью от холодного воздуха. Я остановился, опёрся виском о холодную стену и посмотрел в темноту, пока глаза не начали различать очертания.

Забор, лавочка под погасшим фонарём, выбитая брусчатка дорожки к саду. Лунный свет делал двор немного зловещим, но почему-то от этого он казался честнее — неподвижный, молчаливый, спокойный.

Я слушал сверчков. Сначала тихо, как фон, потом — всё отчётливее. Звук будто усиливался изнутри, перекликаясь с моим собственным пульсом. В этой ночной симфонии не было утешения — только ритм, повтор, дыхание. Где-то там, за окном. А моё — застревало в горле. Всё внутри ощущалось выжженным, до дна.

Боль не колола — тлела, как недогоревшая свеча. Я не знал, на кого злиться: на него, на себя, на этот нелепый мир, где любое добро оборачивается вину. Сверчки стрекотали, и мне чудилось, что это не они — а что-то во мне, бьющееся в черепе, напоминая: я ещё жив.

Хотя уже не понимаю — зачем.

Я стоял так долго, слушая ночь, словно надеялся, что за этим звуком спрячется ответ. Но тишина внутри только ширилась — плотная, звенящая, как после громкого хлопка, когда остаётся один сплошной звон. Всё, что было — слова, прикосновения, дыхание — словно стёрлось. Остался только этот ритм сверчков, мерный и безысходный.

Я оттолкнулся от подоконника и выпрямился. Ноги казались ватными, движения — чужими. Пустота в груди росла, как воронка, втягивая даже мысль. Хотелось просто лечь на холодный кафель, закрыть глаза и не вставать. Не от усталости — от осознания, что держаться больше не за что.

Провёл ладонью по лицу — пальцы дрожали. Вдохнул — воздух резал горло, будто тело отвыкло от него. За окном что-то скрипнуло — может, калитка, может, ветер. Я слушал, но не чувствовал ничего: ни страха, ни жалости, ни гнева. Только гулкую пустоту, в которой даже собственное сердце звучало, как чужой шум.

Казалось, эта ночь не закончится никогда. Я не мог найти себе места — то садился за стол, пытаясь отвлечься бумагами, то снова вставал и бродил по центру, то оказывался в общей комнате. Пустота преследовала везде. Она оседала внутри, как тяжёлый осадок, будто что-то невидимое вытягивало из меня всё живое, оставляя только дыхание.

Не хотелось думать о нём. Не хотелось задавать себе одни и те же вопросы, на которые всё равно не было ответов. Хотелось просто уснуть и забыться. На мгновение даже пришла мысль — уйти домой, сослаться на усталость, на боль в голове, но это показалось бы слишком по-детски.

На что я вообще надеялся? Что думал, когда пошёл за ним? Он ведь ясно дал понять: не способен на чувства. А я… я просто решил, что вижу то, чего нет. Возомнил, что особенный? Какая глупость.

Я усмехнулся без звука, потирая переносицу, сидя сутуло на диване. За окном густела ранняя мгла, и в её синеве мне мерещилось пианино — его руки на клавишах, неуверенные движения пальцев, мелодия, то сбивающаяся, то вновь находящая ритм.

Как я собирался работать здесь дальше? Он уедет, а всё останется — стены, в которых отзовётся каждый его шаг, взгляд, дыхание. Я ловил себя на мысли, что буду искать его в лицах других, в коридоре, за столом, в каждом звуке.

Злился на себя — до скрежета в зубах. Потёр глаза и поднялся, уходя в кабинет, лишь бы не видеть ничего, что могло напомнить о нём.

К смене пришла Ольга, как всегда вовремя. Я вышел, почти бегом, будто убегал не с работы, а от самого себя. В машине стало чуть легче — или, может, просто тише. Я сел, обхватил руль и несколько секунд не двигался. Хотелось верить, что дома отпустит.

Но по дороге я снова возвращался мыслями туда. Одни и те же вопросы, по кругу, как молитва без веры. Иногда мне казалось, я мог бы выжечь их прямо на коже, чтобы не произносить вслух, а просто смотреть — и помнить, что ответов всё равно нет.

Я пытался отвлекаться — включал сериал, что-то готовил. Помогало ненадолго. Потом снова накатывало — усталость, тоска, пустота. Я сидел за столом, глядя на тарелку с пастой и грибным кремовым соусом. Пар поднимался, запах был насыщенный, тёплый — единственное, что напоминало, что я жив. Есть не хотелось. Хотелось просто смотреть.

Телефон завибрировал на столе. Я не сразу взял трубку, хотелось просто проигнорировать, но рука сама потянулась к трубке.

— Алло, — сказал я, не отрывая взгляда от тарелки.

— Привет, сын. Ты как?

— Привет, пап. Жив.

— Звучит не очень оптимистично, — заметил он после короткой паузы. — Случилось что-то?

— Нет.

— Уверен?

— Нет, — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. — Вернее, да. Уверен.

Он замолчал. Потом тихо:

— Ладно. Слушай, а поехали на рыбалку в выходные с нами? Как раньше.

Я вспомнил эти «раньше». Мне никогда не нравилась рыбалка ради рыбы. В детстве я плакал, когда отец бросал улов в ведро, а та, с раскрытыми глазами, медленно задыхалась. Потом мы договорились, что он будет отпускать их. Однажды я сам выхватил рыбу из ведра и выпустил обратно — помню, как она растворилась в холодной воде.

С тех пор я не ел мясо. Это не требовало усилий. Просто не мог есть тех, кого мог бы пожалеть.

— Что ты молчишь, Слава?

Только он звал меня так. Я давно перестал поправлять.

— Задумался, — ответил я. — Можно, наверное.

— Тебе плохо? Опять твой этот дружок?

— Нет. Просто устал.

— Сынок, если что — звони. Не замыкайся. Если совсем тяжело, приезжай к нам, ладно?

Я кивнул, хотя он не мог этого видеть. Горло сжалось. В одно мгновение я почувствовал себя тем самым мальчишкой, который всё ещё живёт где-то внутри, под слоями взросления и брони. Слабым, растерянным, слишком живым.

По щекам покатились слёзы — я вытер их рукавом, будто кто-то мог заметить. Сжал губы, выдавливая из себя ровное:

— Договорились.

Когда связь прервалась, я положил телефон и долго просто сидел. Дышал тяжело, с перебоями, будто пытался вытолкнуть из себя боль. Но вместо этого только сильнее ощущал её. Мне нужно было собраться — к вечеру, к смене, к встрече, которая, возможно, всё же произойдёт. Если он не уйдёт раньше, чем я вернусь.

Хотел ли я видеть его уходящим? Не знаю. Но увидеть в последний раз — нужно было. Хотя бы ещё раз.

Наверное, это и есть форма мазохизма.

После пробежки внутри будто появилось немного сил. День выдался солнечный, и погода никак не соответствовала моему состоянию. Хотелось дождя, грозы, чего угодно — лишь бы не видеть улыбающихся людей с детьми и собаками, радующихся весеннему свету.

Написала Маша. Я почти сразу понял, что отец рассказал ей, как я звучал по телефону. Она спросила, как я, — получилa короткое «нормально». Предложила встретиться до смены, выпить кофе. Я отказался и остался дома, на балконе, с котом на коленях. Смотрел в горизонт, щурясь от яркого света, пока не сдался и не закрыл глаза. Веки тяжелели, и я сам не заметил, как провалился в дрему.

Снилось всё и ничего. Я шёл по старой улице, встречал школьных друзей, слышал смех. Мы вроде были у кого-то дома, собирались куда-то идти, но я не мог найти что-то нужное. Возникала тревога — нарастала, заполняя всё вокруг. Я искал, рылся в вещах, но не находил.

Проснулся от паники — настоящей, удушающей. Серый поднял голову и уставился на меня своими голубыми глазами. Я замер, глядя на него, и вдруг в этих глазах увидел радужки Артура. Отвернулся, сжал губы, потёр глаза. Пора было собираться.

Дорога до центра прошла в подкастах — слушал про серийных убийц, будто это могло помочь отвлечься. За окном стояла ясная, почти безупречная весна, но внутри всё оставалось пасмурным и тусклым. Здесь, в машине, был мой собственный климат — тихий, прохладный, без солнца.

На территории центра пели птицы, кто-то смеялся. Пациенты убирали двор, здоровались со мной, а я кивал, стараясь не задерживать взгляд. После ночного дождя пахло влажной землёй и свежескошенной травой. Я остановился, вдохнул этот запах. В стороне двое мужчин косили — один с ручной косой, другой подрезал кустарники ножницами. Всё выглядело так спокойно, будто вчерашнего дня не было вовсе.

— Мирослав! — позвал сзади Иннокентий Павлович. Я обернулся, улыбнулся и пожал ему руку.

— Как жизнь молодая?

— В порядке. Ваша?

— Всё путём, — он кивнул, глядя туда же, где и я — на двор, на людей.

Некоторое время мы просто молчали, слушая шорох травы и стук металла о землю.

— Вы сегодня какой-то грустный, — наконец сказал я.

Он кивнул, вздохнул.

— Заседание было утром. Обсуждали Артура. Лидия Михайловна уже подготовила эпикриз.

— Так быстро? — я сглотнул, стараясь говорить ровно.

— Да. Мы решили оформить «пробный отпуск». Он может уехать на пару дней, а если почувствует слабость — вернётся. Думаю, он готов.

Иннокентий говорил спокойно, но в его голосе слышалась усталость. Я опустил взгляд на землю, разглядывая свои кроссовки.

— Когда именно он уезжает?

— Завтра утром. Сейчас с ним разговаривает психолог.

Я кивнул.

— Тоже прикипел к этому парню? — тепло усмехнулся он.

Я чуть улыбнулся в ответ, криво, не зная, что сказать.

— Не переживай, он справится. На какое-то время точно.

— Надеюсь, — сказал я тихо.

— Мы должны верить в лучшее. И помнить, что двери здесь для него всегда открыты.

Я кивнул.

— Кстати, — сказал я после короткой паузы, — нужно поговорить о ваших медсёстрах.

— О наших? Что-то случилось?

— Лучше обсудить это наедине, — ответил я, жестом предлагая пройти внутрь.

Иннокентий Павлович был человеком добрым и слишком доверчивым. Он судил всех по себе, не замечая, как другие пользуются этим. Я же давно слышал, как они говорят с пациентами, видел, как халтурят на дежурствах. Возможно, думали, что я закрою глаза — молодой, свой парень. Но им не повезло.

Доктор выслушал меня спокойно, почти не перебивая. Иногда поднимал глаза, но чаще просто тёр подбородок, глядя куда-то мимо. Разочарование было заметно — не в словах, а в том, как напрягались его брови. Он пообещал поднять вопрос на планёрке, но сначала хотел поговорить с Лидией Михайловной, старой коллегой.

Маргарита Александровна, психолог, осталась сегодня дольше обычного. Я столкнулся с ней в столовой, когда зашёл за водой. Кулер стоял у стены. Я взял из кабинета кувшин, нажал педаль и стоял, глядя, как вода медленно заполняет сосуд.

Из кухни доносился её голос — звонкий, уверенный. Но второго не было слышно. Неужели говорит сама с собой? Когда она вышла с чашкой кофе, сразу заметила меня и улыбнулась. Низкие каблуки отстукивали по плитке короткий, решительный ритм.

— Добрый день, — сказал я. Она остановилась напротив. Слишком радостная для этих стен. Здесь редко кто улыбался, и её лёгкость казалась почти неуместной.

— Здравствуй, Мирослав, — ответила она, отпивая кофе. На краю чашки остался след красной помады.

— Как день прошёл?

— Отлично. Уже домой собираюсь, — она поправила очки на переносице. Худенькая, невысокая, оттого казалась моложе своих лет. Улыбка ей шла.

— Как там Артур? — спросил я, отпуская педаль. Вода остановилась — кувшин был полон почти до краёв.

— Ой, знаешь, он меня вчера удивил, — оживилась она. — Разговорил тихоню нашу, Дашу рыженькую. Сегодня она впервые заговорила со мной на сессии. Поезд, наконец, тронулся!

Я слабо улыбнулся — скорее из вежливости, чем от радости.

— Кажется, он понравился ей, — добавила она чуть тише. — Хотя, может, и к лучшему, что завтра он покидает центр. Связи между пациентами редко приводят к хорошему.

— Понятно, — сказал я, глядя на кувшин в своей руке. Вода стояла неподвижно, и казалось, достаточно лёгкого сквозняка — и она перельётся через край. Зачем я вообще налил до конца?

Послышались шаги. Мы оба обернулись.

Артур вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Остановился, будто не ожидал никого увидеть. Наши взгляды встретились — и всё вокруг будто замерло. Запястье дрогнуло, кувшин качнулся, вода задрожала, как пульс под кожей. Я подхватил его второй рукой, но немного всё же пролилось. Капли упали на плитку — звонко, как пощёчина.

Я почувствовал на себе взгляд Маргариты. Она молчала. Улыбка с её лица постепенно сошла.

— Я пойду, — выдавил я. — Работы много.

Развернулся и быстро ушёл.

Сердце билось в такт шагам. Звук отдавался эхом по пустому коридору. Я не понимал, куда иду — просто бежал от чего-то, чего сам же ждал. Когда вставил ключ в замок, руки дрожали так, что попасть не мог. Дверь поддалась — я вошёл, прижал её спиной и сделал несколько глотков прямо из кувшина. Вода текла по подбородку и шее, холодная, почти ледяная. Я вытерся рукавом халата.

Сам ведь хотел его увидеть. Так почему убежал?

Стук в дверь заставил вздрогнуть.

Я поставил кувшин на стол, протёр губы, хрипло сказал:

— Проходите.

Сел в кресло, не зная зачем. Наверное, хотел казаться спокойным. Или врачом.

— Мирослав, вы в порядке? — заглянула в кабинет Маргарита.

— Конечно. Почему спрашиваете?

— Вы меня насторожили, — сказала она мягко, заходя и прикрывая за собой дверь.

В голосе появилась знакомая профессиональная интонация. Она говорила уже не как коллега — как с пациентом. Подошла ближе, поставила чашку на край стола и села напротив. Некоторое время просто смотрела — спокойно, не торопясь.

— Вы взволнованы. Что-то случилось? — спросила тихо, почти ласково.

— Нет, всё в порядке, — ответил я, избегая её взгляда.

— Уверены? — в голосе не было давления, но сама интонация раздражала.

— Просто день тяжёлый. Много бумаг.

Она кивнула, явно не поверив, но не стала спорить. Несколько секунд молчала, потом сказала:

— Я за вами давно наблюдаю, Мирослав. Не как за коллегой — как за человеком. Мне кажется, вы давно не позволяли себе чувствовать.

— Простите? — усмехнулся я, пытаясь скрыть раздражение.

— В вас слишком много контроля. Словно вы боитесь потерять его — не над работой, а над собой.

Я промолчал. На языке вертелось: «Вы говорите как учебник». Но сдержался.

— Контроль — это тоже защита, — продолжила она. — Особенно у тех, кто боится близости.

Я отвёл взгляд. Ненавидел, когда кто-то говорил со мной так, будто заглядывал внутрь. Даже если был прав. Особенно если был прав.

Хотелось встать и уйти.

— Вы намекаете на что-то конкретное?

— Нет, я просто спрашиваю. — Она говорила спокойно. — Что вы чувствуете сейчас, когда смотрите на меня?

— Что?.. Уважение как к коллеге. Немного непонимания.

— А волнение?

— Нет, — соврал я.

— Хорошо. А что вы чувствуете, когда смотрите на Артура?

Я застыл. Горло пересохло. Мысль мелькнула: вот и приехали.

— Он мой пациент, — произнёс я. — И точка.

— А вы себе верите?

Я замолчал.

В комнате стало слишком тихо. За окном гудел ветер, ветка стучала по стеклу. Маргарита не сводила взгляда

— цепкого, но не холодного. Я понимал: она не враг. Но не хотел, чтобы кто-то видел, что происходит под этой оболочкой.

— Иногда мы путаем заботу с привязанностью, — сказала она после паузы. — А иногда наоборот — привязанность с заботой. И начинаем лечить других, чтобы не лечить себя.

Я опустил глаза на стол, где ещё блестела влага от кувшина.

— Вы всё неправильно поняли. Между нами ничего нет, — сказал я тихо, сам не зная, зачем.

Она чуть подняла бровь.

— И вам тяжело это принять?

— Нет, я просто… — я потер переносицу. — Вы не так всё интерпретировали.

Она встала, обошла стол, остановилась рядом.

— Мирослав, вы не первый, кто спасает других, потому что хочет, чтобы кто-то спас его. Это не

преступление. Но опасно делать вид, что вы не чувствуете.

Я молчал. Смотрел, как остывает её кофе. В коридоре кто-то тихо захлопнул дверь.

— Просто позвольте себе быть живым, — сказала она наконец и направилась к выходу. — Хотя бы раз. Не как врач. Как человек.

Когда дверь за ней закрылась, я остался сидеть, глядя на отпечаток её чашки на столе.

Сердце билось неровно — будто я снова услышал шаги Артура в коридоре.

Провёл ладонью по лицу. Кожа горела, под рёбрами — тихая, тянущая боль. В голове шумело, в ушах бился пульс. Мысли не складывались. Хотелось просто исчезнуть.

Что мне делать? Хотелось пойти пожаловаться ему, кому-то, но идти было некуда.

Я просидел всю ночь в кабинете. Не выходил — будто если открою дверь, он окажется там, за порогом. Заполнял журналы, писал отчёты, переписывал одно и то же, пока пальцы не начали болеть, а ручка не выскальзывала из пальцев. Запястье дрожало, как будто помнило каждое прикосновение.

К утру центр ещё спал. Коридоры тонули в полутьме, лампы горели через одну, воздух стоял густой, затхлый после ночи. Я стоял у стойки поста, держа папку с направлением, и чувствовал, как усталость смешивается с тревогой.

Иннокентия Павловича ещё не было — он появлялся ближе к восьми. Сейчас стрелки едва перевалили за шесть. Меня попросили остаться подольше, принять пациента — Сашу, которого везли из клиники.

За окнами серел рассвет. Издалека донёсся гул мотора — машина остановилась у ворот. Через минуту в холле появились двое санитаров, поддерживая мужчину под руки. Чёрная куртка не застёгнута, рукава обвисли. Спортивные штаны, грязные кеды без шнурков.

Саша выглядел так, будто из него выжали всё. Под глазами — тени, кожа бледная, почти серая. Губы потрескались, редкая щетина неровными пятнами. Волосы спутанные, слипшиеся. От него пахло табаком, потом и чем-то больничным — антисептиком, вперемешку с алкоголем.

— Осторожнее, голова, — сказал один из санитаров, когда тот пошатнулся и едва не ударился о косяк.

Он ничего не сказал. Только смотрел мимо, будто всё происходило с кем-то другим. Зрачки расширенные, взгляд мутный, застывший. Когда я подошёл ближе, он, кажется, меня узнал — губы дрогнули, но голос не вышел.

— Его уже стабилизировали, — сказала медсестра, подавая мне лоток с ампулами и блистерами. — Но всё равно аккуратно. Две ночи без сна, тревожный. Может сорваться в крик или плач. Вот список препаратов на утро — диазепам, магнезия, потом наблюдение.

— Понял, — кивнул я.

Мы довели Сашу до изолированной палаты в дальнем крыле. Комната была почти пустая — кровать, тумбочка, окно с решёткой. Воздух пах сыростью и лекарствами. Когда санитары ушли, я помог ему сесть.

— Саша, слышишь меня? — тихо.

Он моргнул, потом кивнул. Губы дрогнули — будто хотел что-то сказать, но не смог.

— Всё нормально. Сейчас отдохнёшь, ладно?

Я достал таблетки, налил воды в пластиковый стакан, подал ему. Он принял, пролив половину на одеяло. Потом лёг, отвернулся к стене и закрыл глаза.

Я стоял рядом, слушая, как дыхание постепенно выравнивается. В этот момент где-то в коридоре загудела система отопления — воздух пошёл тёплый, но почему-то стало только холоднее.

Когда вышел, прикрыл дверь и на секунду прислонился к стене. В тусклом окне отражалось моё лицо —чужое, уставшее. Я провёл рукой по щеке, по лбу. До восьми оставалось меньше часа. Иннокентий обязательно спросит: «Как он?»

И я уже знал, что отвечу. «Хреново». Хотя речь пойдёт не о Саше.

Спина ломила от усталости. Сидеть больше не мог — пошёл в общую комнату, рухнул на диван. Как вообще уйти домой, зная, что, когда вернусь, его здесь не будет?

Мысль, что он где-то рядом — за парой стен, что он дышит, ест ненавистную им кашу, — странно согревала.

Я утомлял самого себя этой вязкой грустью. Хотелось вырвать из груди всё, что болит, всё, что делает слабым, — и всё равно понимал: не смогу. Даже если бы мог, оставил бы это себе.

Безумец не он. Безумец — я.

Дурак.

Уснуть так и не получилось. Я лежал на спине, глядя в потолок, пока свет постепенно наполнял комнату — сначала серый, потом ярче. Веки резало. Из коридора доносились голоса — кто-то спорил, кто-то просто беседовал. Пациенты. Никто не знал, что я здесь. Чувствовал себя невидимкой, частью мебели, воздухом.

— Ну же! — женский голос прямо за дверью. Кажется, Татьяна. — Свет, быстрее, что ты там возишься?

— Я подписывала открытку последней, — ответила другая, и шаги удалились.

Открытку?.. У кого-то день рождения?..

Чёрт. Прощание с Артуром.

Я поднялся, поправил халат и вышел. Женщины шли по коридору, их голоса то приближались, то глохли за углами. Я шёл за ними почти автоматически — будто тень, не понимая зачем.

Вскоре дошёл до столовой. Оттуда доносился гул голосов, смех, звон посуды. Я вошёл — яркий свет из больших окон ослепил на секунду, пришлось прикрыть глаза рукой.

Все уже сидели на своих привычных местах: мужчины — ближе к окну, женщины — у стены. Лиза, как всегда, громче всех, с компанией помоложе. В воздухе смешались запахи каши, кофе и влажной тряпки.

И вдруг взгляд наткнулся на знакомую фигуру.

Маргарита.

Чёрт побери. Она снова здесь. А я всё ещё не ушёл домой.

Я встал у стены, скрестив руки на груди, и отрешённо наблюдал, как Лидия разговаривала с ней, а затем в дверях появился Артур — в серой толстовке, с потухшим взглядом. Я изо всех сил старался выглядеть спокойным, глядя на него лишь мельком, словно случайно, пока он проходил к столам. Лидия играла роль — притворялась, будто ей грустно его отпускать, хотя я почти видел, как она внутренне радуется. Перед Иннокентием Павловичем нужно было выглядеть сердобольной. Она обняла Артура. Тот заметно отпрянул, чуть скривился.

Пациенты подходили один за другим, жали ему руку, обнимали, желали сил и — «чтоб больше не возвращался». Лиза плакала. Подошла, повисла на нём, захлёбываясь слезами. Никто её слёз всерьёз не воспринимал — кроме самого Артура. Он, кажется, чувствовал себя виноватым. Говорил с ней негромко, вытирал её щёки пальцами, глядел в глаза сверху вниз. Та только кивала, постепенно успокаиваясь.

Рыжая тихоня Даша улыбнулась, похлопала Артура по плечу, что-то сказала на прощание. Татьяна всучила открытку, где расписались все. Он поблагодарил, с грустью обводя взглядом собравшихся — и наткнулся глазами на меня. Не ожидал, что я здесь.

Стоящая рядом Маргарита вздохнула и сделала вид, что не замечает напряжения между нами, даже через всю комнату.

Санитар взял Артура за плечо, что-то тихо сказал и повёл его к выходу. Тот шёл рядом, медленно, и всё ещё оборачивался — смотрел на меня, не отводя взгляда, пока не скрылся за дверью. Моё дыхание сбилось. Я не моргал, глядя на проём, будто надеялся, что он появится снова. Но он не вернулся.

— У него есть полчаса на сборы, потом его отвезут в город. Хотите попрощаться? — тихий женский голос сбоку.

Я опустил взгляд. Не знал, что ответить.

Промолчал. Она понимающе кивнула и больше не спрашивала.

В холле Иннокентий Павлович разговаривал с санитаром — тем, что вёл машину. Я прошёл за их спинами, стараясь не привлекать внимания. Хотел просто исчезнуть, пока никто не остановил.

— Мирослав!

— Чёрт, — выдохнул я, оборачиваясь.

— Ты что здесь делаешь? — Иннокентий шёл ко мне, хромая, но бодро.

— Задержался немного…

— Немного? Твоя смена длилась больше двенадцати часов. Иди домой!