И я продолжаю терять и врать, и я продолжаю не умирать (1/2)

С выходными жить становится немного лучше. Несмотря на стремительно утекающие дни, Ин Хо запрещает себе смотреть в рабочую почту. Хочется провести время с Ки Хуном, наверстать всё то, что они упустили во время рабочей недели — может, и глупо, но в конечном итоге он вовсе не собирается портить их отношения, как выразился Ки Хун, словно в дурацком «американском сериале».

Так что с наступлением субботнего утра они просто остаются с постели. Ин Хо выбирает какую-то комедию, его соулмейт тащит в смятые одеяла миски с закусками и чипсами — и довольно забирается назад. Реальность снова становится приятным местом; разом отступают холода и бесконечная морозь, не так уж и важна хроническая нехватка солнца и тепла, когда можно остаться с ним рядом и греться о всполохи яркого смеха.

Ближе к вечеру, они, конечно, выбираются наружу — отправляются в какую-то полупустую забегаловку недалеко от дома, ужинают, по дороге назад забредают в тир, где проводят время до самого закрытия, соревнуясь в стрельбе из удивительно хуёвого оружия со сбитым прицелом. Ин Хо умеет стрелять — и понимает примерно, как нужно целиться даже на таких условиях, но каким-то образом, Ки Хун, получая от него короткую инструкцию о том, как в принципе держать оружие, обыгрывает его почти на тридцать очков с самого начала — и оставляет этот счёт за собой до самого конца, так и не получается отыграться, но Ин Хо не возражает: в конечном итоге, такие их развлечения с автоматами становятся отличным способом удовлетворения очевидной потребности Ки Хуна в азартных играх.

По дороге домой ещё спорят какое-то время о стрельбе, перебрасываются глупыми шутками — до самого конца, пока за спиной Ин Хо не закрывается дверь их спальни, где Ки Хун ленивым жестом толкает его в кресло и неторопливо опускается сверху, не отрывая от него спокойного взгляда тёмных глаз. Как и всегда, когда он слишком близко, всё внутри Ин Хо переворачивается от непонятной, пульсирующей боли — то, что Ки Хун заставляет его испытывать, настолько интенсивное и глубокое, настолько «на грани», что Ин Хо попросту теряется, забывает обо всём остальном, обо всём неважном и внешнем, только и хочется, что остаться с ним рядом и — никогда — его не отпускать.

Он подаётся ближе, носом ведёт по коже, трётся о щетинистую щёку и прижимается губами к прохладной после прогулки коже на шее, но дальше не идёт, не стремится форсировать события — какое-то время они просто целуются, но очень скоро Ки Хун просто стекает в его руках, смазанно тыкается губами в его скулу и укладывает голову на плечо, устраиваясь в кресле поудобнее.

— Мы сегодня будем что-то?.. — уточняет он, находя на тумбочке сигатеты и переводя на него взгляд, щёлкая зажигалкой. Ин Хо лишь пожимает плечами: он вовсе не против «чего-то», хотя и просто упать в постель и заснуть с ним рядом кажется отличной идеей после выматывающей работы на протяжении прошедшей недели.

Ин Хо оставляет растерянный поцелуй на его виске, а потом ловит прохладные длинные пальцы и ведёт руку навстречу своим губам, затягиваясь густым дымом. Ки Хун наблюдает за ним из-под полуопущенных ресниц.

— Ты стал больше курить, — замечает он, отводя руку в сторону и хищно клацая зубами у его уха. Ин Хо вскидывает на него растерянный взгляд, но всё же кивает: пожалуй. Он не замечал этого раньше, но наверное. Наверное, стал, и удивляться здесь было вовсе нечему — с учётом всех их дел с Хи Суном и постоянным сквозящим напряжением.

Тем не менее, никакой загадки в этом не было: Ки Хун, когда не курил в доме, отправлялся на балкон или в сад, звал его за компанию — он отправлялся тоже. Уж точно ничего странного не было в том, что он частично перенял привычку своего соулмейта. Не говоря уж о том, как часто долетали до него отголоски никатинового голода Ки Хуна — но об этом не было смысла говорить. Ин Хо вовсе не хотел его уколоть. Он всё ещё был отдельным человеком, и вполне мог отделять своё от чужого, выбирать, что ему делать, а что нет. И он выбирал.

— Может, я просто хочу разделить с тобой твои увлечения, — улыбается он.

— Да, но когда мы знакомились, ты не курил вообще. Просто, ну… Вдруг я тебя испортил, — шутливо отзывается Ки Хун, затягиваясь самостоятельно и выдыхая в сторону, снова поднося пальцы к его губам.

— О, ну ты точно меня испортил, — не в силах сдержать улыбки, поддерживает Ин Хо. — Как минимум, до знакомства с тобой я ни одного члена во рту не держал.

Ки Хун давится дымом. Ин Хо удовлетворённо улыбается: не так уж и часто удаётся застать своего соулмейта врасплох. Отличный вечер.

Мужчина возмущённо мотает головой с хищным выпадом игриво прикусывает его губу. Ин Хо смешливо фыркает, подгребая его к себе ближе… Вечер действительно проходит очень хорошо. Впоследствии Ин Хо кажется, что этот вечер становится последним за долгое, долгое время, когда он чувствовал Ки Хуна так близко, так ярко ощущал его тепло и спокойствие… Так ярко ощущал что-либо в принципе.

***

Два выходных дня сливаются для Ин Хо в один. Спокойный, тёплый отдых. Долгий сон впервые за долгое время, домашняя еда. Только они вдвоём — и никого больше. Как и каждые выходные до этого. Ин Хо чувствует себя последним мудаком из-за того, что позволяет себе это, из-за того, как старательно вычищает из собственных мыслей все мысли о скором предстоящем кошмаре, чтобы отдохнуть хоть немного, всего на два дня погреться в лучах мягкого, тёплого света.

Конечно, он никогда не забывает об играх окончательно — не смог бы, даже если бы захотел; Ин Хо всегда держит в уме простое знание: надвигается новая волна тьмы. Он может сколько угодно закрывать на это глаза и наслаждаться выходными на пару с любовью своей жизни, но простой и удручающий факт состоит в том, что он конченный эгоистичный уёбок, который не готов отказаться от пары дней отдыха ради вероятного спасения четырёхсот пятидесяти шести человек. Ин Хо знает это. Принимает вероятность того, что отказ от работы на выходных и такое промедление может обернуться катастрофой — но это его выбор, и он его делает.

Так что к работе он возвращается с начала рабочей недели.

Снова подъём в без двадцати пять. Мягкое, прощальное прикосновение губами к горячему плечу Ки Хуна, бормочущего ему смазанные глупости из-за границы сна. О том, что он больной — просыпаться в такую рань, и ему нужен психиатр. Быстрый душ, кофе — и такси до дома Хи Суна, у которого они собираются каждый день за три часа до начала рабочего дня.

— Техник назначил нам встречу в четверг, — говорит друг, выглядывая из ванной с зубной щёткой в руках. В отличие от Ин Хо, он не просыпается заранее — встречает его растрёпанным и сонным, в половине случаев завёрнутый в одеяло и сонно моргающий. — Пишет, почти готово.

Ин Хо молча кивает, не отрывая взгляда от доски. Ему всё кажется, что они что-то упускают, какую-то очевидную версию, что-то важное, но что — не понять. Он снова проверяет газетные вырезки на доске, перекалывает фото, сверяется. За последние недели информации становится больше, а времени — меньше. Хи Сун как может проверяет всех военных в отставке, даже находит кого-то, к кому обращались, вот только номера на визитках явно теряют актуальность и никуда не ведут, а новых дорог столько, что Ин Хо понятия не имеет, за что ему браться.

Но — что ж, нужно с чего-то начинать. Ин Хо возвращается к анализу, просматривает распечатки, сверяется с информацией, получает от Хи Суна чашку с кофе и, кажется, что-то из еды, пока мысли утекают куда-то далеко. После — работа в участке, обычный день, классические дела, какие-то кражи, заполнение документов. Ин Хо не сильно отвлекается. Пока есть свободное время пробивает по базе запросы и дела, которым не дали хода, ищет похищения, что угодно, что может соприкасаться с играми… Он пробивает даже адвоката Кон Ю — но здесь глухо, так что в итоге… Ну да, он решает снова посмотреть на дело женщины, о пропаже которой заявил друг.

Той самой, заявление о которой они не приняли.

У них с Хи Суном нет дела, так что он заворачивается в осеннее пальто, натягивает перчатки и под ледяным октябрьским ветром отправляется в Бончхон-дон, осматриваться по бывшему месту её жительства. Смотрит на камеры наблюдения — но пока не решается подойти к кому-то и попросить напрямую. Для этого нужен ордер, а подставляться не хочется. Подставляться ему катастрофически нельзя.

Так что ещё через день, обдумав происходящее и прикинув примерно план действий, он делает ещё кое-что: пробивает по номерам автомобиль, на котором — он видел — адвокат забирал вербовщика. Узнаёт адрес регистрации. И отправляется проверять.

Район на окраине Сеула с самого начала, просто на интуитивном уровне кажется ему основной сценой развития событий. Ин Хо зябко ёжится, останавливаясь у серой многоэтажки, делает вдох, закрывает сознание, готовится отправиться на парковку, но ещё до того, как он успевает сделать шаг…

— Пришли поиграть, детектив? — ах, ну конечно. Кажется, он в кои-то веки не ошибся, прибыл по верному адресу.

Ин Хо плавно разворачивается, встречаясь взглядом с Кон Ю, стоящим тут же, прямо за его спиной — под широким чёрным зонтом. Улыбающимся. И… что-то в нём есть такое, что заставляет Ин Хо всякий раз настороженно замирать: опасность, опасность, опасность.

Он, впрочем, анализирует слишком много и слишком много знает, чтобы быстро распознать простой, биологический страх перед психопатами, врождённый с давних времён механизм, позволяющий им как виду распознавать угрозы.

В том, что Кон Ю психопат, Ин Хо не сомневается ни секунды.

— Столько усилий, господин полицейский, — продолжает он. — Столько сил ради того, чтобы приблизиться к чему-то, о чём вы и понятия не имеете.

— Кто сказал, что я не могу пытаться понять? — уточняет Ин Хо.

Кажется, такой ответ вербовщика устраивает — он предлагает подняться к нему. Ин Хо медлит несколько секунд, обдумывает. Это, конечно, риск, но… Чёрт, почему-то он знает, что Кон Ю не собирается его убивать — слишком просто бы это было, слишком очевидно, а человеку перед ним нужно нечто большее. Кон Ю явно относится к организованному типу преступников; просто находить кого-то на улице и стрелять не в его стиле.

Хладнокровный, социально адаптированный внешне, манипулятивный до тошноты — он жутко Ин Хо бесит; ещё и потому, что он знает… Большинство людей на его улыбки ведутся. Кто-то из жертв, может, посчитает его даже приятным. Кто-то — сразу увидит в нём авторитет. И это — самое опасное, что в нём есть. Природное обаяние хищника. Доминирующее.

Ин Хо, впрочем, ни на секунду не ведётся на эту херню. Он наблюдает — и чувствует себя в относительной безопасности всё то время, что они отправляются в подъезд, поднимаются на лифте на седьмой этаж, входят в полупустую тёмную квартиру. Ин Хо машинально осматривается, хотя уверен почти полностью, что это место не имеет никакой прямой связи с именами, которые он знает.

Да и в самой квартире нет ничего примечательного. Стол, два кресла, слабый свет. Старый патефон в углу — кажется, единственная настоящая вещь, принадлежащая Кон Ю. Ин Хо разбирается в этом совсем немного, но всё же легко распознаёт дорогой антикварный блеск вещицы — и аккуратные движения, которыми мужчина выставляет пластинку.

Скрипит игла, потрескивают крупицы пыли на виниловой поверхности — и по комнате медленно расползается насыщенный, глубокий звук. Аналоговое, мать его, звучание. Звуки музыки давят на Ин Хо дополнительным контекстом, мозг интуитивно анализирует английский, распознаёт текст — так некстати сейчас, когда нельзя упустить ни одной мелочи. Хочется рыкнуть на вербовщика, чтобы он, блять, его не отвлекал — но Ин Хо остаётся молчать, стоит спокойно. Наблюдает.

almost every night time in the fading

light time that's about the right time

he'll be passing through

Ин Хо медленно выдыхает. Боже, какая же всё это глупость… Вся эта музыка, эти пластинки, патефон — очевидное разыгрывание фантазии, построение сцены, изначально базирующейся на несоответствии ожидания и реальности. У вербовщика явно есть своё видение о том, как должна проходить их встреча. Он играет так очевидно — и на какое-то время Ин Хо позволяет ему вести, задавать тон и диктовать правила.

В конце концов, никто не сможет заставить его подчиняться, если он не захочет сам.

Впрочем, Кон Ю, очевидно, своим представлением очень доволен: он наконец оставляет проигрыватель в покое и разворачивается к нему. Указывает ладонью на свободное кресло, и сам присаживается напротив.

Достаёт револьвер.

Ага…

— Ну что же, детектив, сыграем в игру?

his lovely melodies will haunt you

he sings them as he strolls along

— Я не люблю игры, — спокойно повторяет он, садясь в кресло.

— А ведь вы в них очень хороши. По крайней мере, были в две тысячи шестнадцатом… Или пятнадцатом?.. — уточняет Кон Ю, задумчиво хлопая себя револьвером по щеке.

Ин Хо молча прищуривается.

— Вы наверняка знаете правила, — продолжает вербовщик. — Игра называется «русская рулетка». В моём револьвере шесть слотов — но только одна пуля. В обычной версии правил мы должны делать выстрелы и крутить барабан, но я предлагаю вам более интересный вариант…

Ин Хо смотрит на мужчину нечитаемо, размышляя отстранённо о том, что, наверное, должен бы испытывать что-то помимо тусклого раздражения, наверное, должен бояться его, но… страха почему-то нет, хотя человек перед ним отбитый напрочь, это совершенно очевидно. Ин Хо дышит сдержанно, смотрит пристально, держит под контролем абсолютно всё в своей голове, хотя глупая музыка сбивает с толку и норовит столкнуть его восприятие в жёсткий когнитивный диссонанс.

— Так наивно полагать, что вы способны хоть что-то понять. Что-то изменить. Скажите, сто тридцать второй, откуда такая уверенность? Вы считаете, что вы лучше других, только потому, что вы выиграли? — уточняет Кон Ю. Ин Хо чуть дёргает бровью. Обращение по номеру — явная манипуляция, попытка вывести его на новый эмоциональный уровень, но Ин Хо не чувствует ничего, кроме ленивого бешенства, кроме ядовитого раздражения. Его раздражает весь этот фарс, а больше всего раздражает, что вербовщик действительно думает, что он собирается и ним играть.

Настолько отмороженным он выглядит? Кажется, Ки Хун был прав: ему стоило обратиться за помощью.

Он наблюдает за движениями напротив. Как крутится барабан пистолета. Как тот, кто отправил Ки Хуна на игры, раскручивает пистолет на столе, выбирая последовательность их ходов. Ин Хо не волнуется: ему так или иначе ничего не угрожает. Даже если вербовщик убьёт себя первым же выстрелом, он не особо расстроится — просто уберётся с места преступления, получит визитку, отследит звонок. Но… в этот раз ему везёт. Дуло указывает прямо на него. Ему стрелять первым, а значит…

Ин Хо берёт пистолет правой рукой, глядит перед собой задумчиво.

— Дай угадаю… Ты хочешь убить меня, господин сто тридцать второй? Что ж, ты можешь сделать это. Взять визитку. Добраться до того, кого ищешь. Можешь убить меня, но тогда придётся признать, что ты ничем не лучше, ты такой же мусор, как и все остальные. Даже несмотря на то, что выиграл.

— Я не считаю себя лучше остальных, — просто говорит Ин Хо. Наконец поднимает взгляд, глядя в глаза напротив. Сквозящие абсолютным, чистейшим безумием. — Я гораздо хуже, чем ты можешь себе представить.

Достаёт свой пистолет — и молниеносно вскидывает руку, делает свой выстрел.

О, он не упустит свой шанс, не промахнётся.

Вербовщик с воем отшатывается: пробита кисть, раздроблена кость… Прекрасно. Этого ему вполне достаточно. Ин Хо подаётся ближе, одним движением вырубая того, кто ещё секунду назад рассуждал о концепциях «лучше» и «хуже». Что ж.

Составить для следствия нужную картинку не составляет труда. В конечном итоге, у него есть оружие с отпечатками Кон Ю — которое он трогал исключительно в перчатках. Он находит патроны в сумке вербовщика и заполняет все слоты револьвера. Сверяется с траекторией — и делает пару выстрелов.

А потом вызывает полицию.

Он грёбаный коп — и он в этом деле очень давно. Уж показать покушение на полицейского он в состоянии. А ещё… Он вполне способен сделать так, чтобы в этот раз отмазаться с помощью адвоката не вышло.

[Нужна пресса на 38 янсан в сонгпа. Люди слышали выстрелы.] — отправляет с личного телефона он. Он знал, что кто-то из бывших девушек Хи Суна работал на какой-то телеканал — они использовали эти отношения, чтобы порой обмениваться нужной информацией, что сейчас оказывалось очень кстати.

[Едет], — немногословно отправляет напарник, в общем-то, больше ничем не интересуясь.

Ин Хо знает, что он приедет вместе со всеми. Наверное, даже до приезда основной следственной группы.

Ин Хо позволяет себе медленный, сдержанный вздох. Закрывает глаза на секунду перед тем, как в очередной раз поднять револьвер. Уже основной рукой прикладывает его к собственному предплечью, примеривается по миллиметрам, и снова плотно закрывает сознание. Будет неприятно, но Ки Хун не должен ничего почувствовать. Ничего опасного. Он испортит собственное пальто, получит небольшой пороховой ожог. Потом закинется обезболом, и если повезёт, его соулмейт даже не заметит произошедшего.

А вот пресса и криминалисты — вполне.

Ин Хо сжимает зубы — и делает выстрел.

***

Уже по дороге домой, конечно, накрывает. Всё внутри неприятно сжимается, дрожит от произошедшего — как и всегда, когда отступает контроль. Ин Хо откидывает голову на сидение автомобиля и закрывает глаза, пока в сознании всё шумит и путается от слишком большого количества событий. Расследование, игры, Кон Ю, рулетка, составление версии, пресса, отчёт, ещё один отчёт, криминалисты…

День кажется чертовски долгим, отвратительно холодным, а жёсткая эмоциональная встряска, которую он себе устраивает и которую сам же подавляет, отнимает кучу энергии, так что к возвращению домой… У него просто нет сил, чтобы собраться и врать Ки Хуну снова. У него, кажется, в принципе нет сил на то, чтобы ещё хоть когда-нибудь ему врать.

— Привет, — измученно улыбается он, отправляя пальто на вешалку.

Его соулмейт, конечно, всё считывает.

— Что случилось? — чуть растерянно сводит брови Ки Хун, делая пару шагов ближе.

— Просто устал, — долгим, мягким движением прижимаясь губами к его виску, говорит Ин Хо. Ладно. Всё в порядке. Ки Хун в порядке, он, в конце концов, дома — и ничего не узнает. Он в безопасности. — Извини. Я немного посплю, хорошо?

— Эм… ладно, — ещё больше теряется его соулмейт.

Ин Хо знает, что ведёт себя странно. Обычно, как бы там ни было, он не пропускает их вечера, не уходит просто так в спальню, но теперь он чувствует себя измотанным и болезненно слабым.

Он входит в тёмное пространство спальни, закрывает дверь, бросает одежду на стул и валится в постель. Устало смыкает веки, тыкается носом в подушку Ки Хуна, пока всё в сознании мешается от избытка событий.

Вербовщик, выстрел, Ки Хун, расследование, маячок, отчёт, вербовшик, Ки Хун, отчёт, Сун, вербовщик, расследование… Ки Хун.

Ин Хо вырубается под болезненно жужжащий рой мыслей. Уже потом, через какое-то время чувствует сквозь сон шуршание совсем рядом — и тёплые ладони, обнимающие его со спины.

***

Он быстро берёт себя в руки. Быть слабым, быть усталым — непозволительная роскошь, когда дело касается их ситуации. Уже следующим утром он возвращает их реальность на привычные рельсы. Даже к Хи Суну не едет, чтобы побыть немного с Ки Хуном, выпить вместе кофе, неуклюже отшучиваясь от вопросов о произошедшем. Кажется, пока получается — хотя очевидно не особо, потому что Ки Хун явно о чём-то догадывается, даже если до поры до времени не спрашивает открыто. Ин Хо чувствует давящую, смутную благодарность от этого, потому что сил искать подходящие ответы у него нет, и… Он просто надеется на то, что вскоре хоть что-то разрешится. И станет спокойнее.

Так что он возвращается на работу, убеждается в том, что дело о нападении на полицейского пошло в ход и подхвачено СМИ, проверяет ещё кое-что относительно игр… С Хи Суном они не встречаются почти сутки: конец месяца запирает его в кабинете в попытке доделать все отчёты, которые он не делал до этого… Так что поговорить им удаётся только поздним вечером, когда напарник подвозит его домой — Ин Хо, конечно, привык ездить на метро, но последние дни изматывают его достаточно для того, чтобы он вызывал такси и просто отрубался на всю дорогу. Теперь его подвозит Хи Сун, который едет куда-то по своим делам удачно в его сторону.

— Итого… На него запишут покушение, — резюмирует он. — Минимум пять лет, учитывая вашу историю. И пока за него никто не вступился.

— И не вступится, — чуть устало подтверждает Ин Хо. — Организации вроде этой не станут подставляться из-за обычных рабочих. Им вовсе не с руки привлекать к себе лишнее внимание. Сам знаешь.

Друг кивает и какое-то время молчит, на ходу возится, доставая сигареты. Ин Хо лишь прикрывает глаза, из-под ресниц глядя в окно на смазывающийся осенний мир. Расплывчатые от дождя огни светофоров. Фонари. Жутко хочется отключиться, но до дома всего ничего. Он заставляет себя открыть глаза и встряхнуться. Тянется к чужому стаканчику кофе в подстаканнике.

— Я бы на твоём месте это не пил, — предупреждает Сун.

— С чего бы?

— Ему уже сутки.

— Сойдёт, — мотает головой Ин Хо, игнорируя скептично вздёрнутые брови, вливает в себя остатки ледяной жижи из какой-то дешёвой забегаловки.

— Вечно ты в рот всякую гадость тащишь…

— Это не самое худшее, что было у меня во рту, — привычно улыбается он. Хи Сун смотрит на него выжидательно. Вздыхает.

— И что же было самым худшим?

— Тот рамен, который ты вчера утром ел, разумеется, — не меняя выражения лица, отзывается Ин Хо.

Хи Сун раздражённо цыкает, сжимая в зубах сигарету — и плавно тормозит у его дома.

— А как… Как тебе удалось скрыть от него руку? — уточняет напоследок он. — Как он не почувствовал?

— С трудом, — морщится Ин Хо, на пробу поводя плечом. Рука, конечно, болела — но совсем не сильно, он закинулся таблетками и не чувствовал особого дискомфорта. Боль от ожога такого рода была сравнима с растяжением мышцы, неприятно, но в целом терпимо.

— Ага… — тянет друг, не особо впечатлённо поглядывая на его неловкие движения рукой. Ин Хо любит их общение за то, что Хи Сун вовсе не акцентирует внимания на том, какой спектакль он устроил. Даже не думает комментировать то, что он стрелял в себя — только план в целом. — Знаешь, даже с учётом всего, что ты уже сделал, я почему-то уверен, твоя наглость поразит даже основателя всего этого цирка.

Ин Хо лишь пожимает плечами. Ну да, он рискнул. Но… Что ему было делать, в конце концов — стрелять себе в голову? Играть в дурацкую игру до тех пор, пока кто-то из них не вынесет себе мозги?

— У меня было не так много вариантов, — говорит он, не чувствуя никакого сожаления по поводу содеянного. Фальсификация улик? Создание человеку инвалидности? Ха. Пусть попробует теперь поиграть в такджи. — Не хотелось упускать его — пришлось пойти.

Он одалживает сигарету из чужой пачки и плавно выбирается из машины, полусадясь на капот и щёлкая зажигалкой. Хи Сун выходит следом.

— Да, но ты им помешал. И если бы я вёл игры, ты бы уже начал меня раздражать. Слушай. Я думаю сейчас… Может, нам притормозить? Если ты продолжишь, тебя просто завалят, — говорит Хи Сун. — Слишком много отсвечиваешь, а теперь ещё и привлёк внимание. Кроме того… Ладно бы только это, но я думаю, что у них наверняка есть вербовщики помимо нашего. Если судить по прошлому году, до игр всего неделя или около того, и…

Боль прошибает височную долю, как острый раскалённый шип, пробивающий черепную коробку.

— Какого хрена, Ин Хо, в тебя стреляли?! — врывается в его сознание Ки Хун.

Ин Хо хочется застонать от отчаяния. Он делает Хи Суну быстрый жест головой, но тот слишком занят рассуждениями, чтобы вовремя заметить.

— Наверняка для набора людей возьмут ещё кого-то, и даже если мы поторопимся…

— Тш! — перебивает его Ин Хо, стараясь успокоить судорожно колотящееся сердце: только бы он не понял, только бы… Но нет. Ки Хун стоит напротив, глядя на него широко распахнутыми глазищами. Очевидно всё-всё понимает, улавливает даже то, что, видит бог, мог бы и не уловить.

— О чём это он? — прищуривается Ки Хун.

— Ни о чём, — быстро говорит Ин Хо.

— Он?.. — уточняет Хи Сун, но Ин Хо лишь быстро мотает головой: не время, блять, для объяснений.

— Ки Хун, — медленно выдыхает он, делая осторожный шаг ближе. Блядство.