Ночные откровения (2/2)
Женя решил не уточнять — просто кивнул.
— Слово за слово — и началось. Я знал, что он будет в шоке, но не ожидал, что вообще слетит с катушек. Само собой, у меня против него не было шансов: ты видел, он под два метра ростом, в отца пошёл. А я — метр семьдесят пять, когда прыгаю… Мы никогда и не дрались-то из-за этого. Пришлось очень быстро сматываться. Он мне в тот день байки свои показывал, уже отремонтированные, — он увлекался этим делом, и когда мы были помладше, часто гоняли вместе. Ну, я и запрыгнул на первый попавшийся, который точно был на ходу, и дал дёру. Кто же знал, что там не всё так гладко… В общем, не смог затормозить, поздоровался с фурой и вылетел к чёртовой бабушке. Ещё хорошо всё закончилось, мог и не выжить. Я же без шлема был. Он мне сразу скорую вызвал, конечно, и потом почти не отходил, но это ничего, по сути, не изменило.
— Продолжил бушевать? — спросил Женя, хотя ответ был очевиден.
— Даже как будто ещё больше возненавидел. Меня любимый человек пришёл проведать. А он избил его так, что тот тоже в больнице оказался и больше не захотел со мной ничего общего иметь. И я его понимаю, и тогда понимал — кто добровольно станет жизнью и здоровьем рисковать, когда в мире полно беспроблемных людей… А Костика тогда должны были посадить за тяжкие телесные.
— Но не посадили?
Рома помотал головой.
— Родители откупились. Оплатили лечение и большую компенсацию сверху добавили. Я тогда чуть кукухой не поехал, честно говоря. Как ты можешь понять, моё колено было последней из бед. Потому и быстро забил на него.
Женя молчал, переваривая то, что только что услышал. Брат-гомофоб, чуть не севший в тюрьму, избитый парень, покалеченная нога…
— А твоя семья… Я так понял, ты с ними не общаешься?
В глубине души Женя надеялся, что общается, пусть и редко — не может же всё быть настолько беспросветно?
— Они всё ждут, когда я раскаюсь и приползу на коленях — или как там они это видят. А я вот шестой год не приползаю, справляюсь как-то. Собственно, для того Костя и заходил вчера — напомнить, что у меня родители есть и якобы долг перед ними. Но я же для них не сын, пока живу по-своему. Они из тех, кто много говорит о самостоятельности, но в то же время с удовольствием контролирует, да ещё и требует благодарности за своё участие.
— И часто он приходит?
— Нет. Это второй раз, может. Первый был ещё на съёмной квартире. Не знаю, как он узнаёт, где я живу. Может, следит, куда иду после работы — для него это раз плюнуть.
— Похоже на одержимость…
Рома пожал плечами.
— Ты правильно сказал — для него это личное оскорбление. Пацаны же все в курсе, понимаешь. Тогда такой резонанс был… Но знаешь, он неплохой сам по себе. Он раньше хорошо ко мне относился, гордился, что я умнее, что в вуз поступил, учусь хорошо.
— За пять лет уже мог бы разобраться, что к чему, если б имел что-то в своей черепной коробке…
— Ну, с этим не поспоришь, — Рома неожиданно зевнул во весь рот, словно выговорился и почувствовал, наконец, усталость. — Один из их главных пацанских принципов гласит, что пидоров надо мочить — вот он и старается, объясняя это тем, что пятно позора с семьи смывает.
Женя наблюдал за тем, как он укладывается.
— Тебе на работу завтра?
— Нет, — Рома снова зевнул и укрылся одеялом до подбородка. — Завтра у меня мебель… Спасибо, Жень.
— За что?
— За то, что вмешался тогда. Он бы мне до утра голову морочил, если бы не ты. В прошлый раз еле выпроводил его, угрожая полицией.
— Как бы его отвадить, чтоб дорогу сюда забыл…
— Эй, ты же не будешь его бить? Знаю, как это звучит, но я не хочу, чтобы он пострадал, — встрепенулся сосед, приподнимаясь на подушке и глядя на него с такой смесью тревоги и мольбы…
Женя уже понял, что Роме дорог этот уебан. Что бы тот ни творил, он продолжал беспокоиться о нём. Не исключено, что давно простил и избитого парня, и собственное раздробленное колено, и аутинг, последствием которого стал полный разрыв отношений с семьёй… Не это ли называют стокгольмским синдромом? Женя ощутил, как в груди потяжелело.
— Да не трону я его, расслабься. Но первый полезет — за себя не ручаюсь.
Рому, похоже, эти слова успокоили. Он в очередной раз длинно зевнул и улёгся обратно, устраиваясь между одеялом и подушкой.
— Я о другом и не прошу. Спокойной ночи, Женя.
Вернулась нежность.
— И тебе.
***
Жёваный крот!
Женина реальность в мучительные моменты пробуждения пересекалась с историей, которая его впечатлила в глубоком детстве — «Рассказом об отрубленной руке». Маленький Женя сочувствовал несчастному греческому врачу, которого обманом вынудили совершить убийство, а потом ещё и лишили руки.
Большой Женя встрепенулся и окончательно проснулся. Рука по-прежнему росла из его тела в положенном месте, но по какой-то причине он её совершенно не чувствовал. Впрочем, ответ мирно посапывал рядом.
Попытка вытащить онемевшую конечность миллиметр за миллиметром из-под шестидесяти с небольшим килограмм, прижимавших её к дивану, закончилась неудачей — Рома, уютно лежащий на животе, даже не пошевелился. Только Женя совершил ещё одну попытку — более настойчивую. В конце концов, рука ему нужна — пусть она и левая.
Рома глубоко вздохнул и повернулся, сонно моргая на него в утреннем свете, серым пробивающемся из-за полузакрытых штор. Русые волосы рассыпаны по подушке, на румяном после сна лице золотятся мелкие веснушки, за подрагивающими ресницами — мутные небесно-голубые глаза, которые уставились на Женю.
Взгляд затянулся. Полуживая нечувствительная подушка, в которую превратилась Женина рука, временно оказалась забыта. Он смотрел на соседа, который в ответ смотрел на него — мечтательно, словно всё ещё видел сон и не желал с ним расставаться.
По позвоночнику Жени пробежал заряд чего-то тёплого и сладкого, отзываясь в паху. Взгляд скользнул по лицу, переместился к пухлым и ярким после сна губам… Очень скоро в глазах напротив появилось замешательство, быстро сменившееся осознанием — они слишком близко, атмосфера недопустимо интимная.
— Прости, прости, — пробормотал Рома, чуть приподнимаясь и выпуская одеревеневшую конечность на свободу. — Ты во сне махал руками, я сначала уворачивался, а потом, видимо, просто уснул сверху.
Как будто в тёмную комнату, на стенах которой развивалось фантасмагорическое светоцветовое представление, резко впустили солнце. Пока Женя растирал руку, возвращая её к жизни, Рома, грубо разорвавший взгляд, сел на диване, зевнул, поправил сползшую майку и побрёл в ванную.
Почему-то у Жени возникло неприятное впечатление, будто его только что без слов послали в известном направлении. Ведь был же тот самый момент, правда? Казалось, что вот-вот — и Рома приблизится, а потом…
— Наконец-то! — раздалось из ванной. — Отопление включили!
Женя был рад, что никто не видит его лица в данный момент. Мало того, что Рома вполне однозначно отверг, так в довесок коммунальные службы некстати занялись своими прямыми обязанностями и лишили его шанса поспать с соседом под бочком ещё хотя бы раз…
Чёрт! Самое обидное, что в других обстоятельствах, а точнее, с любым другим человеком, он бы не раздумывал — дал понять, чего хочет, а дальше будь что будет. Но соседский милашка, похоже, превратил его в героя корейской дорамы, где на десять серий приходится один невинный поцелуй — ну что за несправедливость? Хотя стоит признать, что и невинный поцелуй ему, похоже, не светит.
Женя, нехотя вылезая из-под одеяла и заправляя диван, вновь подумал о Марке. Тогда он был таким же пассивным. Так же ждал, что само как-то решится, но они лишь постепенно отдалялись, чтобы в итоге превратиться в друзей. Он не кривил душой, говоря Марку, что больше не испытывает к нему романтических чувств. Но эта мелкая иголка, застрявшая в сердце, периодически давала о себе знать…
Из ванной Рома пошёл прямиком на кухню, порылся в холодильнике, похлопал дверцами настенного шкафа.
Женя пришёл и стал за ним, опираясь на косяк двери со скрещенными на груди руками. Рома в это время, привстав на цыпочки, рассматривал немногочисленные пачки на верхней полке шкафчика. Гибкая узкая спина в майке, ниже — спортивные штаны, домашние тапочки, от которых трогательно отрывались розовые пятки.
— Помочь? — спросил Женя.
— Ищу, из чего бы приготовить завтрак. Что ты вообще обычно ешь?
— Не заморачивайся, — сказал Женя, стараясь, чтобы прозвучало легко — но прозвучало хмуро.
Рома обернулся с приподнятыми бровями.
— Да я… думал, сообразить что-нибудь несложное. Продукты у тебя есть, да и с ужина вон что-то осталось, можно разо…
Женя, на мгновение утратив связь с реальностью, сделал несколько шагов к замершему на полуслове Роме и порывисто обнял его, почувствовав, как тот выдохнул ему в шею.
— Жень…
Женька отодвинулся, чуть склонился и быстро, пока соседушка не опомнился, чмокнул его в приоткрытые губы. Потом, не сбавляя скорости, ещё раз и ещё, попадая то в пухлую нижнюю, то в чётко очерченную верхнюю, то в уголок рта…
В его грудь упёрлись тёплые ладони. В первые секунды неуверенные. Потом — внезапно набравшиеся силы. Вскоре стало совершенно очевидно, что Рома его отталкивает.
— Прости, — Женька отскочил. — Вообще не понимаю, что на меня нашло… извини.
Он-то понимал, конечно. А ещё понимал, что не померещилось, значит. Его действительно отшили.
Рома, старательно пряча вспыхнувшее лицо, закрыл шкафчик, сделал небольшую паузу.
— Я… к себе. Заходи, если… если что, — он попятился к выходу и почти бесшумно, но удивительно проворно скрылся за дверью, как будто поставил окончательную точку в Женькиных терзаниях.
Злился Женя редко. Раздражался — да, как и любой нормальный человек. Его могли вывести из себя пассажиры в забитом общественном транспорте, словно нарочно толкающиеся и наступающие на ноги, бестолковые коллеги, иногда — даже пациенты.
Сколько раз к нему попадали люди, поставившие себе диагнозы с помощью чата GPT и не готовые прислушиваться к голосу разума, в роли которого выступал дипломированный врач? Жене стоило немалых усилий убедить их в том, что симптомы не имеют ничего общего с раком и что умирать, мягко говоря, рановато.
Да, окружающие порой бесили неимоверно. Но сейчас он злился, и злился он только на самого себя. Потому что Ромка вчера поделился самым, наверное, болезненным и сокровенным, а он… Как будто попытался подловить человека на слабости и протянул к нему свои жадные ручонки. Отвратительно. Идиота кусок.
Порефлексировав полчаса и запив всё это дело крепким чёрным чаем, Женька проверил, не просрочен ли ещё его абонемент, достал из недр шкафа давно затолканную туда сумку и отправился в тренажёрный зал убить двух зайцев одним выстрелом. Физические упражнения помогали остыть, разложить мысли по полочкам и перенаправить избыток энергии в созидательное русло.