Часть 1. После смерти и цветок лотоса. (2/2)
Он сложил ладони вместе.
— Это слова благодарности Будде Амиде за его великое спасение!
И он начал рассказывать. О Будде Амиде, который в незапамятные времена дал Великий Обет — спасти все живые существа, невзирая на их грехи и заблуждения. О мастере Синране, который открыл, что в нашу эпоху упадка, маппо, люди слишком слабы, чтобы достичь просветления своими силами. Единственное, что от нас требуется — это искренне принять милость Амиды, произнося его Имя с верой и благодарностью в сердце.
— Представь, — говорил Рюсукэ, его голос был тихим и завораживающим, — ты тонешь в бушующем океане своих страстей и кармы. Амида Будда — это капитан на прочном корабле. Он уже протянул тебе веревку — это его Обет. Тебе нужно лишь ухватиться за нее и позволить ему втянуть себя на борт. А слова «Наму Амида Буцу» — это твоя благодарность капитану за спасение. Разве это не прекрасно? Разве это не милость?
Жулиану слушал, завороженный. В его душе, воспитанной на страхе перед вечным проклятием и необходимости заслужить спасение через добрые дела и таинства, эти слова прозвучали как откровение. Безусловная любовь? Спасение для самых грешных?
— Но... ваши храмы... ваши обеты... — попытался возразить он.
Рюсукэ мягко улыбнулся.
— Синран-сёнин учил, что монахи и миряне равны перед милостью Амиды. Можно быть женатым, есть мясо... главное — вера в сердце. Обеты — это костыли для тех, кто не доверяет кораблю капитана. Амида спасает именно акунина — злого человека, того, кто осознает свою греховность. Как ты, когда лежал раненый на поле боя и не мог спасти себя сам.
Сердце Жулиану сжалось. Он вспомнил свое отчаяние, свою беспомощность. И ту странную умиротворенность, которую он почувствовал, услышав пение Рюсукэ. Без всякой воли с его стороны, губы сами прошептали:
— Наму Амида Буцу...
И случилось нечто. Не гром с небес, не видение, а тихое, теплое ощущение, разлившееся по всему телу. Словно камень, который он носил в душе всю жизнь, вдруг растаял. Это было пробуждение веры. Веры не из страха, а из благодарности.
Рюсукэ, сидевший совсем близко, увидел это преображение на его лице. Его глаза наполнились светом. Он тихо повторил:
— Наму Амида Буцу...
Их плечи соприкоснулись. Жулиану почувствовал исходящее от японца тепло. Затем Рюсукэ начал напевать нэмбуцу снова, и на этот раз Жулиану присоединился к нему. Их голоса, низкий европейский и высокий японский, слились в странную, но прекрасную гармонию. В полумраке комнаты, при свете масляной лампады перед буцуданом, их пальцы нечаянно переплелись. Жулиану почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. В глазах Рюсукэ он увидел не только духовную радость, но и человеческую нежность. Это было запретно. Это было грешно. Но в этом новом, сострадательном мире, открывшемся ему, это чувствовалось единственно верным и чистым.