Часть 1. После смерти и цветок лотоса. (1/2)

Воздух в долине у подножия храмового комплекса Хонгандзи был густым и сладковатым от запаха крови и гари. Свинцовое небо плакало мелким, назойливым дождем, превращая землю в кровавую грязь. Жулиану, прижавшись к валуну, смотрел, как отряды Нобунаги, эти «бешеные псы» в черных лаковых доспехах, с методичным безумием шли на штурм позиций повстанцев Икко-икки. Грохот аркебуз, доносившийся со стороны лагеря Оды, где находился Педру, смешивался с воинственными криками самураев и яростными молитвами защитников храма.

«Domine, in manus tuas...» — шептал Жулиану, сжимая распятие, но слова застревали в горле. Его сердце, воспитанное в строгих католических догматах, почему-то сжималось от жалости к этим «язычникам». Он видел, как женщины и старики вместе с монахами-сохэями подносили камни и стрелы на стены, их лица были искажены не злобой, а странным, светлым отчаянием.

— Смотри, Жулиану! — восторженно кричал Педру, появившись рядом. Его глаза горели фанатичным огнем. — Видишь мощь и дисциплину дона Оды? Это орудие в руках Господа! Секира, что срубит корни язычества!

Но в этот миг из ворот храма хлынула контратака. Это были не регулярные войска, а обезумевшие от веры крестьяне, монахи с посохами и мечами, их голоса сливались в единый, жутковатый гул: «Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу!». И этот гул, подобный шуму моря, опрокинул стройные ряды «бешеных псов». Началось паническое отступление.

Жулиану и Педру бросились бежать, смешавшись с толпой отступающих самураев. Внезапно португалец почувствовал удар в спину, острую боль, и мир поглотила тьма. Последнее, что он ощутил, — это грязь под щекой и тяжелые сапоги, едва не раздавившие его череп.

Очнулся он от запаха сандалового дерева и влажной травы. Боль в боку была тлеющей уголькой, но чистая повязка из белого полотна сдерживала ее. Он лежал на простой татами, а перед ним в полумраке комнаты мерцал золотом буддийский алтарь — буцудан. Воздух был тихим и спокойным. И сквозь тонкую сёдзи доносился тихий, мелодичный напев, похожий на колыбельную:

— Наму Амида Буцу... Наму Амида Буцу...

Эти слова, незнакомые и странные, почему-то успокаивали душу, словно обещали что-то светлое и далекое.

Ширма отодвинулась, и в комнату вошел молодой человек в темном монашеском одеянии. Его лицо было лишено суровости, присущей воинам, а глаза, миндалевидные и темные, светились добрым, почти озорным огоньком.

— Вы... живой? — спросил он на ломаном, но понятном португальском. — Я... Рюсукэ. Монах. Мы вас нашли и принесли сюда.

Жулиану кивнул, с трудом приподнимаясь.

— Спасибо. Что это за молитва? Та, что ты пел?

Глаза Рюсукэ вспыхнули. Он подсел ближе, и его движение было плавным и бесшумным.

— Это не молитва. Это... благодарность. Нэмбуцу.