Часть 28. «Если будет сложно, то I wanna die» (2/2)
«Ки»
Кровь стекает на дно огромной ванны, оставляя подо мной такую же огромную, красную лужу. Пальцы тоже в крови. Мой панический страх куда-то исчез, не оставив за собой и следа, я просто резала дальше.
Округлые символы вырезать сложнее. Больно, больно, больно.
А Кире было больнее, когда он умирал. Давай, режь, режь, глубже, быстрее, нам надо покончить с этим.
Опять. Опять они вернулись. Но таблетки принимать не буду. Никогда.
Режу дальше. Больно, очень больно, до безумия больно.
Давай, давай, быстрее, быстрее, давай, режь, со всей силы.
Продолжаю, пока на бедре не красуется его имя.
«Кира»
Давай ещё. Ещё, ещё, ещё.
Нахуй их, нахуй их, нахуй их.
Чувствую, что не могу остановиться. Режу прямо по свежим ранам, делая надпись шире.
Нахуй их, нахуй их, нахуй их…
Я не сильнее своих ебанных отголосков шизофрении, я не сильнее желания умереть. Я не сильнее галлюцинаций.
Не останавливайся, давай, он будет ждать тебя.
Глотаю воздух ртом. Чувствую, что скоро потеряю сознание, но быстро прихожу в себя.
Давай, убьёшь себя и будешь вместе с Кирой всё оставшееся время. Навечно.
Навечно?
Давай, режь быстрее. Ну же, вперёд, нам нечего терять.
— Т… тут нет н-никаких «нас», — хриплю, смывая всю кровь с рук. — Тут я одна, — стискиваю зубы, широко распахнув глаза.
Режь, режь, режь.
— Не трогайте меня, — кидаю нож в сторону, закрывая лицо руками.
Ушли. Поднимаюсь с пола, выхожу из ванной, а кровь всё льётся. Бинтов тут нет, зато есть большие бумажные полотенца, поэтому перематываю ими. Они моментально приобретают красный оттенок.
Надеваю всю свою одежду обратно, плетусь к кровати. Передвигаться больно. Падаю лицом вниз. Последняя ночь, которую я проведу во сне.
***
Сижу на кухне. Костя напротив. Завтрак. Впервые за эту неделю, вместе. Он молчит. И я молчу.
— Сейчас опять на улицу пойдёшь? — наконец, подаёт голос он.
— Ага, — мой голос выдаёт мою боль, но я не могу молчать.
— Не ходи сегодня, — вздыхает.
— Почему?
— Пасмурно сегодня будет, заболеешь, — парень нажимает кнопочку в телефоне, начиная что-то кому-то печатать, а после смотрит на меня, в ожидании ответа.
— Мне всё равно, — удивлённо говорю я. — А ты зачем на диктофон записал?
— Да это, — улыбается. Впервые за это время, улыбается. Что случилось? — Не важно.
— Это… А почему, на самом деле, нельзя на улицу? — в моём голосе звучат нотки наивности.
— Да просто нельзя сегодня, — легко отвечает.
— Кому ты отправил-то?
— Да это, бля, — смеётся. — Чтобы на меня не подумали.
Быстро кладу тарелку в раковину, выбегаю на улицу, наплевав на боль. И правда: дождь идёт, трава вся вымокла.
Холодно. Холодно, но я выхожу за пределы участка, садясь напротив дома Кирилла и опираясь спиной об ограду Кости.
Проходит час, два, три, а на улицах пусто. Костя даже не пытается меня остановить. Шестнадцать-ноль-ноль.
Я прячусь за куст, когда вижу подъезжающую машину. Пытаюсь разглядеть, но из-за дождя видно плохо. Это машина скорой помощи. Кому стало плохо? Диме, что жил напротив Кости?
Двери машины сзади распахиваются, из них выходит человек в форме. Вижу, как из ниоткуда появляется рыжая макушка. Только по ней и узнала Лёву.
Ещё четверо выносят большие аппараты с экранами сверху, провода которых были присоединены к человеку, находившемуся на носилках.
Они несли его аккуратно, медленно, и я очнулась от своих мыслей лишь тогда, когда открылись колючие ворота нашего дома. Моего дома. Дома Киры.
Срываюсь с места, словно сумасшедшая. Бегу к носилкам мимо скорой помощи, пока перед моими глазами его зелёные волосы.
Меня кто-то скручивает уже в пяти метрах от врачей, которые отдаляются всё быстрее и быстрее, а затем скрываются за дверьми.
— А-а-а! — Кричу так громко, чтобы быть услышанной. Мой голос срывается. — Кира-а!
Лёва, который всё это время меня держал, сделал свою хватку ещё сильнее.
— Совсем ёбнулась? — шепчет мне на ухо.
— Отпусти! — так громко, будто весь город услышит. Так громко, что голос вмиг хрипнет и пропадает.
— Тихо! — такой же громкий шепот опаляет моё правое ухо.
Падаю на траву, смотря в сторону дома.
Я больше не хочу думать.