1. Начало конца. (1/2)

Парень дрожащими руками прижимал мне ладонью рот; я, с широко раскрытыми глазами, слушала щелкающие звуки монстра. Внутри всё сжалось — животный ужас загнанного зверька словно подступил к горлу. Паника росла: зверь замер и щёлкал всё чаще, звук становился ритмичным и удушающим.

Я не выдержала — вырвалась из его рук и отскочила от двери, будто ошпаренная, прижав ладони к грудной клетке. Слушая каждый шорох, я затаила дыхание, а в груди застрял рев, не похожий ни на животный, ни на человеческий. Откуда он взялся? Почему это происходит? Вопросы множились, и голова начинала раскалываться. Холодок прошёл по коже; в одночасье нахлынула тревога: я не успела прожить многое, я не знала настоящей любви, не успела ни по-настоящему полюбить, ни почувствовать дружбу. Это ощущение пустоты и утраты сжимало грудь.

Вдох. Выдох. Я закрыла глаза и попыталась унять бешено бьющееся сердце.

» — Так будет лучше, просто считай до десяти и все пройдёт. Главное не плакать, — она достаёт плеер с наушниками, — Помнишь нашу любимую песню? Напевай её для меня про себя, а вот наушники с музыкой, включи её и послушай, пожалуйста, а потом как приду расскажешь как она звучит, хорошо?»

И не пришла.

Я открыла глаза. Почему? Почему сейчас она мне показалась?

Шум за дверью постепенно стих. Глухие удары, которые ещё мгновение назад сотрясали всё вокруг, становились всё реже, пока не прекратились совсем. Я затаила дыхание, прислушиваясь к тишине, но сердце всё ещё бешено колотилось.

Сквозь пелену страха я заметила, как шум от существа, который до этого метался из стороны в сторону, начала медленно отступать. Казалось, оно потеряло интерес или решило, что здесь больше нечего искать. Его шаги, тяжёлые и неестественные, постепенно удалялись. Я всё ещё не двигалась, боясь, что оно может вернуться. Только спустя несколько минут, когда вокруг воцарилась полная тишина, я позволила себе выдохнуть.

Я смотрела на парня; он обессиленно сполз у двери на пол, сжимая голову одной рукой, другая висела почти безжизненно. Меня начало тошнить от вида его плеча — футболка была насквозь пропитана кровью, тёмные струйки липко стекали по ладони и пальцам. Холод пронзил живот: мысль, что это могло сделать существо, не отпускала меня ни на секунду. Оно придёт — и всё. Сердце билось так, словно хотело выпрыгнуть наружу; в горле сидел ком, и по щеке катились слезы, которую я беглом вытерла. Мысли путались: «Что если оно придёт? Почему никто не отвечает? Где люди?» Я бросилась к телевизору, схватила пульт и включила — на экране только белый шум. Тишина вокруг казалась давящей: телефоны мёртвы, улица пуста, информации нет. Парень посмотрел на меня с той же пустотой в глазах, тяжело встал и отошёл к ванной. Я осталась сидеть, и в голове всё ломалось на ворох вопросов, словно порвавшаяся перьевая подушка: откуда это, зачем, сколько их? От отчаяния хотелось кричать, но голос застрял где‑то глубоко внутри, оставляя лишь горькое, горящее чувство беспомощности.

Я подошла к окну и увидела только горящую машину — и никого больше. Пустота улицы давила настолько, что казалось, будто мир сжался в одной точке и отвернулся. Где люди? Почему никто не кричит, не бегает, не пытается помочь? В голове мелькали картины: бегущие семьи, мигалки, свет — а сейчас — тишина и пепел.

Из ванной послышалось тихое стекающее журчание — он, видимо, промывает рану. Или пытается промыть. Руки у него дрожали так, как будто внутри всё шаталось; тело отдавало нервной дрожью. Я подошла ближе, сердце колотилось, а в животе сидела мерзкая мысль, что любая незначительная рана в этой реальности может оказаться смертельной. Рана выглядела глубже, чем я сначала думала, но по моим скудным знаниям вряд ли фатальная.

Он отошёл от раковины и присел на корточки у тумбы, отрезал ножницами лоскут ткани и небрежно перевязал плечо. В его движениях была сдержанность — будто он старался держать себя в руках ради себя, меня и ради смысла. Когда он меня заметил, взгляд мелькнул на секунду — то ли мысль, то ли испуг, то ли попытка сложить план.

«Почему он такой спокойный?» — мелькнула у меня мысль и тут же породила тысячу версий. Может, у него был опыт, который научил не терять голову; может, он просто притворяется невозмутимым, чтобы я не упала в обморок; может, в нём просто включился инстинкт действовать, а не плакать. Другие, возможно, уже бы на полу валялись в истерике, а он словно решил взять роль того, кто что‑то делает. Это вселяет и надежду, и страх: если он превращается в лидера — будет ли он слишком рисковать ради нас?

Я смотрела на него и думала о том, что теперь нужно делать: проверить связь, заготовить тёплые вещи, закрыть окна, найти фонари и еду. В голове возникали планы, которые тут же рушились от отсутствия информации. Если он будет действовать — позвонит ли он куда‑то, попробует ли выйти на улицу и проверить соседей? Или мы останемся в этой квартире и будем ждать неизбежного? Его лицо было напряжено, челюсть сжата; в нём было что‑то упрямое — не отвага, а необходимость. Я хотела верить, что это поможет, но в глубине понимала: иногда стремление действовать, а не плакать. Другие, возможно, уже бы на полу валялись в истерике, а он словно решил взять роль того, кто что‑то делает. Я хотела верить, что это поможет, но в глубине понимала: иногда стремление действовать рождает ошибки.

— У тебя рука испачкана, — бросил он мне и прокрутил вентиль крана. Снова полилась тёплая вода. Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула смесь усталости, тревоги и решимости. Я стояла, глядя то на рану, то на его лицо, и думала о том, что начинается новая жизнь — жизнь, где выживание станет правилом. Слезы подступили к глазам, но, сглотнув ком в горле, я кивнула: нельзя паниковать. Все будет хорошо — я говорила это себе так часто, что уже почти верила.

Я подошла к раковине и начала смывать кровь с руки. Голова гудела, будто кто‑то забил в ней гвоздь. Как он так поранился — от неудачной попытки убежать или от встречи с тем, что выбежало на улицу? Я остановилась и всмотрелась в его плечо: и всё же…

— Что случилось с рукой?

Он, помедлив, будто что-то вспоминая. Пожал плечами.

— Я очнулся уже с ней, вокруг никого не было, только кошка и горящая машина, — хрипло бросил он. После, откашлявшись, поджал губы, будто это бессмысленный вопрос, который не даст ответа, спросил, — Ты не знаешь что случилось? Где бабушка с нашего подъезда? Она сидела на лавочке, после её не оказалось.

Я опустила глаза. Присаживаясь на край ванны.

— Сама ничего толком понять не могу. Всё на столько быстро произошло… — коснулась виска, массируя его, — Меня на самом деле мучает вопрос о том, что мы будем делать. Сидеть долго не получится, да и откуда мы можем знать на сколько это нечто сильное или слабое, сможет ли проломить дверь и убить нас, и… — я оторвалась от виска и посмотрела на трясущиеся ладони, — Как думаешь, сколько этих существ ходит тут? И где все? Так много вопросов, Господи…

Он задумался. Его глаза лихорадочно бегали, будто там что-то написано, но вновь исчезает и появляется в другом месте. После, вздохнув, будто собираясь с мыслями, говорит.

— Мой телефон сел, нам надо позвонить в службу спасения.

— Спешу тебя огорчить, — сказала она, глядя куда‑то в сторону и кусая кожу на губах от нервов, — связи нет, и дозвониться не до кого. Я пыталась.

Мы вышли из ванной. Я опустилась на диван и пыталась не разреветься — такого страха у меня ещё не было. Раньше я видела постапокалиптические фильмы и испытывала сострадание к героям на экране, но теперь, запертой в квартире, я впервые поняла, что это совсем другой, холодный страх: он не даёт мыслить, он точит до безумия. Взгляд сам собой скользнул к окну. В окне был вид, словно выжатый из живого мира: небо не просто потемнело, оно приобрело коричневую, грязную корку — как будто над городом нависла толща ржавой пыли. Свет застрял где‑то внизу, не в силах пробиться через этот мешок дыма; тени домов слились в один глухой силуэт. Тишина была плотной, почти материальной; её можно было почувствовать на коже, как холодное дыхание. Ни шагов, ни далёких голосов, ни гудков машин — только редкое потрескивание огня от той горящей машины и далёкий, прерывающийся звук, будто кто‑то далеко бьёт по пустой бочке.

Я прижала ладонь к стеклу — оно было холодным, а ожидание делало стекло ещё ледянее. В голове всплывали вопросы, на которые не было ответов: почему никто не вышел на улицу, куда исчезли обычные шумы города, может ли это всё сейчас окончиться. Мысль о том, что мир может просто замереть в таком коричневом сумраке, давила сильнее любой раны. Я чувствовала, как время растягивается: секунды тянулись как резина, и каждое новое мгновение добавляло неизвестности и ощущение безвозвратности. Эта тишина не была пустотой — она была вратами, через которые мог придти кто‑угодно. Я глубоко вдохнула, и запах воска, крови и далёкой гарью смешался в моём носу. Сердце забилось быстрее, и вместе с ним рой мыслей: нужно действовать, нужно готовиться, нужно сохранять его спокойным. Но в глубине меня сидела простая, колющая паника: если всё так, как кажется, наши шансы тают с каждой минутой.

Никого нет.

На секунду я потянулась к ручке окна, чтобы приоткрыть его — и с глухим, жутким стуком в стекло врезалась маленькая птичка. На секунду всё замерло: я прижалась лбом к холодному стеклу и увидела, как она, покрытая перьями и кровью, рухнула на наружный подоконник — прямо за стеклом. Крылья ещё судорожно вздрагивали, из клюва вырвался слабый писк, глаз дернулся в последний раз. Она лежала, и её дыхание становилось всё тише. От бессилия сердце сжалось так, что казалось — оно сейчас разорвётся. Каждое её слабое движение отзывалось в мне как приговор; мысль о том, что я не могу дотянуться через толщу холодного стекла, душила сильнее страха перед существами снаружи. Я ловила её последние писки на слух и думала лишь о том, как бессмысленна моя беспомощность.

— Не трогай окно! — чей‑то крик вырвался резче, чем я успела среагировать.

И вдруг всё вокруг взбесилось: стая, будто сорванная с цепи, ударилась о наше окно. Крики, треск ударов, хрупкие тела, дробящиеся о стекло. Чёрные глазки, залитые кровью, мучительно блестели; кто‑то разбивал клюв в щербатую трещину. Голуби, синицы, воробьи — они врезались, падали, бились о подоконник и умирали.

— Надо закрыть окна и скорее! — он шарил по ящикам, но его голос звучал неуверенно. — Они… наверное, не должны нас видеть…

Штор не было, только белая полупрозрачная тюль. Над окном висела только гардина — за неё можно было зацепить простыню или одеяло. Он хватал всё, что попадалось под руку.

Я застыла, как в кошмаре, и только шёпот вырвался у меня: «Птицы…»

В памяти всплыло лето: кормушка у парка, мамин голос — «Это синица» — и я, с мороженым в руке, бежала по тропинке, раскидывая руки, словно птица. Вспышка тепла и безопасности — и тут же она раскололась отрезвляющей реальностью.

Он толкнул меня за плечи:

— Эй! Ты чего притихла? Помоги повесить ткань — сейчас же!

Он резко шагнул к окну, схватил ближайшую простыню и начал её натягивать, но ткань соскользнула с его рук. Я подхватила край, и мы вместе зацепили её за гардину. Его пальцы дрожали, а взгляд метался между окном и дверью, будто он ожидал, что что-то ворвётся в любой момент.

Наконец я отошла от окна; оно было зашторено плотной простынёй. Иногда сквозь щёлку я замечала, как интерес птиц к нам почти сразу пропадал, как только наши силуэты скрывались за тканью. Парень взял меня под локоть и увёл на кухню. В итоге минут десять мы ходили по дому и зашторивали все окна. Если в доме была тюль, которая просвечивала, мы поверх неё закрепляли плотным полотном. В ход пошли простыни. В доме быстро потемнело из‑за недостающего света. Протянув на ощупь руку к выключателю, щёлкнула, надеясь что загорится свет, но увы. Что ж.

Тот в свою очередь начал рыскать по ящикам в поисках фонаря и запаса свечек, утверждая самому себе, что они за столько лет все-таки пригодились. Я села на подлокотник кресла и наблюдала за тем, как он лёгким движением зажигал спичку и давал жизнь этой свече, которая затанцевала в своём ритме огня. Он поставил одну свечу на стол.

Я сидела, то погружаясь в свои мысли, то обращая внимания на странный шум, что доносился с улицы. Странные звуки были схожи на рёв зверя, который перед атакой показывает свое преимущество перед кем то и после этого визг. Стрекотание. Хлопки. Удары. Я зажмурилась. Невиданное существо там сейчас разгуливало и никто даже этому не сопротивляется. Где вооружённые люди? Почему с этим ничего не делают?

Парень подошёл к столу, достал газовую печь. Взял небольшую кастрюлю и спросил через плечо:

— Будешь чай или кофе? — он потянулся к полке, где, я предположила, лежит весь его запас чая и кофе, — Запас скудный, не обессуть. Дома редко бываю из-за работы.

— Чай, — тихо отозвалась я, — Спасибо…

Он одобрительно кивнул, поставил воду на плиту и стал ждать закипания. Казалось бы, романтичная обстановка: вдвоём, полутемень. Хоть вино и закуски подавай. Было бы так просто.

Мы сели за стол. Пламя свечи мягко освещало кухню. Лёгкий ремонт в квартире показался мне каким-то родным. Видно, что старые обои уже не первый год висят, в глаз бросались некоторые, но редкие отслойки. Люстра, что давно скопила на себе пыль, мирно висит. Шкафчик над плитой был приоткрыт и, видимо, давно уже не закрывается из-за сломанной двери. Внутри виднелась пластиковая коробка, в которой компактно упакованы приправы. Другой шкаф с посудой на две персоны. Я огляделась, пытаясь уловить детали, которые могли бы рассказать больше о хозяине. В квартире не было ничего, что напоминало бы о женском присутствии. Ни косметики на полке, ни аккуратно сложенных полотенец с цветочным узором, ни даже мелочей вроде декоративных подушек или вазочек. Всё выглядело практично и немного аскетично. Для себя отметила, что этот человек долгое время живёт один. Часто утром невзначай ловила изучающим взглядом, что он возвращался домой ровно в девять утра, а уходил около восьми вечера. Работает в ночь. Его жизнь казалась размеренной и одинокой, словно он давно привык к такому ритму и не ждал, что что-то изменится. Я вспомнила, как несколько раз видела его по утрам. Он возвращался с работы, усталый, с опущенными плечами, и всегда ненадолго останавливался у лавочки во дворе. Доставал из кармана пачку сигарет, закуривал и садился, глядя куда-то вдаль. Его взгляд был задумчивым, словно он пытался разобраться в своих мыслях или просто отключиться от всего вокруг. Дым сигареты медленно поднимался в холодном утреннем воздухе, а он сидел неподвижно, будто время для него остановилось. Эта картина всегда вызывала у меня странное чувство — смесь сочувствия и любопытства.

Каждый в своих мыслях, он что-то думает, размышляет. После отпил горячий напиток и поморщился, взявшись за больное плечо. У него заиграли желваки на лице.

— Болит? — слабое пятно крови, просочившись через ткань обвязки, потихоньку начинает кровоточить.

— Побаливает, — исправил тот меня, глубоко вдохнув, — Ты мне вот что скажи, — он скрестил пальцы на столе, — Раз мы оказались в такой заднице, давай хоть узнаем друг друга. Соседи, а даже имени друг друга не знаем.

Я усмехнулась. И правда. На сколько помню, он переехал сюда лет так шесть назад и ни разу не слышала его имени, а может просто не запомнила.

— Биатрис. Можно просто Трис. Будем знакомы, — я протянула руку. Тот в свою очередь пожал мою.

— Дейв, — он слабо улыбнулся из-за ноющей боли. Но был рад знакомству.

Я улыбнулась впервые за день, то ли от мысли, что столько лет соседи и имени даже просто для информации не знаем, или от нервов. Крыша уже знатно начинает ехать. Но улыбка моя спадает. Рука его горячая. Я осеклась, убрала руку и, потянув её ко лбу парня, отмечаю что лоб горячий.

— У тебя температура поднимается!

Он вяло улыбнулся. Не хватало ещё и слечь овощем, когда вокруг происходит спасение своей жизни на каждом шагу.

— Видимо, воспалительный процесс пошёл, — он встал со стула, намереваясь уйти в другую комнату, — Или из-за стресса и раны она подскочила, наверное…

Я встревоженно следила за ним, куда он идёт. Резко подскакиваю с места, когда он пошатнулся и упёрся о дверной проем, сваливаясь на пол без сознания.

— Ну зашибись. Просто прекрасно! — пробормотала я, глядя на его неподвижное тело. — Ты решил устроить мне квест: «Как не угробить соседа за пять минут»? Отлично, спасибо! Что делать?! Переложить на кровать. Так, так, так!

— Дейв! — я аккуратно взяла его за голову, — Ты слышишь меня?! Дейв… Господи, очнись!

Как ненормальная начинаю его панически трясти за руку, пытаясь привести в чувства. Но паника стала ещё сильнее, когда даже после слабых хлопков по щеке я не увидела реакции. Чёрт! Чёрт!!! Надо успокоиться и перестать его добивать своими действиями. Они ни к чему хорошему не приведут. Надо что-то делать. Взявшись за ноги, тащу его к дивану, про себя думая какой же он тяжёлый. Не каждый день парней без сознания в кровать тащишь.

Дотянув до места назначения, я хватаю его за подмышки и, потянув, чуть сама не валюсь на ноги. Получилось только с третьей попытки, чудом не уронив его обратно на пол. Уложив на диване, сажусь у ног, продумываю план действий. Что ж, вероятнее всего дело в ране. Подхожу к плечу, начинаю развязывать. Запекшаяся кровь визуально неприятно прилипла к ткани. Так дело не пойдёт. Принесла с кухни слабо тёплую воду, намочила ткань и, о Боги, она свободно отошла от раны, дав рассмотреть.

Рана уходила далеко вглубь, кровила и постоянно находилась в раздражённом состоянии. Воспаление. Принесла с кухни пару свечек, зажгла и расставив около тела парня, я смогла разглядеть все нюансы. Слабый отек, покраснение и, что-то блеснуло внутри. Стеклышко. Небольшое, но мешающее восстановлению раны. Я глубоко вздыхаю. Тыкнула парня в бок и, по иронии, но надеюсь что он до сих пор в отключке, берусь искать все необходимое для процесса. Обезболивающие. Что ещё… Рыскаю во всех возможных ящиках, нахожу перекись. Бинго! В шкафу наткнулась на удочку и нашла рядом леску. Иголку нашла в тумбочке.

Разложив найденные рядом с телом парня то, что нашла. Ещё раз изучаю рану. Делаю глубокий вдох. Был бы достойный хороший свет, я бы и не заикнулась, но приходится одной рукой держать пинцет, другой — свечу перед раной, постоянно следя за плавящимся воском. Поджав губы в напряжении, я сосредоточенно ввела пинцет в рану, боясь что он сейчас очнется. Дыхание у него ровное, значит, все идёт хорошо. Нащупав что-то инородное, я цепляю стеклышко и вынимаю. Как ты с этим ходил все это время… Я кинула причину воспаления в тарелку. Взяла иголку и прополоскав в перекисе, начала водить иглу над свечёй как только она стала раскаленной, потихоньку начала её сгинать на сколько смогла по форме «С» и взяла рыболовную леску, также обработав, я глубоко вдохнула и потянулась к ране. Начат процесс зашивания, щурясь от неприятного ощущения прокалывания живой плоти. Иголка была не так остра как хотелось бы, потому и приходилось с усилием прокалывать. Под конец оставила небольшое отверстие в пару миллиметров, чтобы если что выходила вся жидкость, которая будет скапливаться внутри раны.

Все закончилось. Я победно вдохнула, от гордости аж захотелось его разбудить, похвастаться: «Я такая молодец, смотри что я сделала, а так ты мог умереть!»

На фоне, не переставая, будто переговариваясь, стрекотали те существа постоянно напоминая о себе.

Скоро надо будет ложиться спать, хотя бы попытаться. Уже вокруг начинались сумерки, хотя из-за этого странного смога стемнело ещё давно.

Все лишние предметы были заботливо убраны. Я вернулась в комнату и повернула стул полубоком. Села на него, приятно вытянула ноги с блаженным выдохом и закинула голову назад. Наконец можно спокойно сесть и за день расслабиться.

Но внезапно на потолке заиграли светлые зайчики от белых фар машины, которые плавно перешли из стороны в сторону. Свет погас. Я нахмурилась.

Машина?

Я недоверчиво встала, прихватив с собой свечу, осторожно подошла к окну. Будто ткань, что висела на гардине была под напряжением; не решалась коснуться, но взяв себя в руки, очень аккуратно отодвинула в сторону и лицезрела дорогую машину, что остановилась около дома. Стрекотание резко прекратились и все вокруг стихло, будто время остановилось. Мужчина, лет 30, вышел с неё, что-то недовольно бурча себе под нос. Время позднее. Он оглядел местность: везде валялся какой то мусор, мёртвые животные валяющиеся на дороге, какие то ошметки, тёмные, мокрые пятна на асфальте, похожая на кровь, сгоревшая машина. Неподалёку перевернутый бак с мусором, откуда посыпался весь зловонный мусор. Мужчина схватился за голову, будто не узнавая это место. Я вроде припоминаю этого мужчину. Это сын бабушки Хильды. Та в свою очередь следила за порядком во дворе: рассадами в клумбах занималась, лёгкой уборкой около подъезда, прогоняла всякую алкашню.

— Что за хуйня здесь происходит?! — он обернулся к дому и уже громче сказал, — Соседи, вы все так в край озверели к чертям?! Это чё такое на улице происходит прям около дома?! Нравится в говне жить, погляжу?!