4. Выдыхай (2/2)
В своих руках Ваня держит небольшой батончик из молочного шоколада со сливочной помадкой внутри<span class="footnote" id="fn_40684407_11"></span>. Парень не видел их на полках магазинов уже очень давно, помнит их из далёкого детства, в те времена, когда мама после школы забирала его к себе на работу в магазин, и там покупала ему эти шоколадки, за которые Ваня готов был душу дьяволу продать. И теперь, видя этот батончик в своих руках через невесть сколько лет, он будто переносится в те моменты.
— А, нашёл в ларьке возле комплекса, — отвечает Женя. — Я их в детстве обожал.
— Я тоже! — восклицает Ваня. — Покажешь мне потом этот ларёк?
— Покажу, — улыбается в ответ Женя. — А эту себе забери.
— Спасибо! — благодарит Ваня, убирая батончик в рюкзак. — Блин, маме расскажу, не поверит! Я у неё на работе в детстве их столько перетрескал, что у меня диатез даже выскочил.
Женя тихо смеётся и уводит Ваню в сторону своего подъезда. По дороге до квартиры у Вани рот не закрывается, у Жени возникает ощущение, что перед ним ребёнок, который только научился разговаривать и использует новый навык по полной. Но Жене нравится слушать Ваню, Жене нравится смотреть на него, когда он так увлечённо говорит какие-то глупые вещи. Женя понимает, что перед ним сейчас настоящий Ваня, такой хрупкий, ранимый, по-детски наивный, но тем не менее такой Ваня нравится Жене куда больше, такого Ваню он чувствует живым.
— …и вот мама тогда так ругалась на меня, а бабушка на неё кричала типа:«Ира, ты куда смотрела?» А мне так смешно было, что бабушка маму воспитывает, для меня-то мама это ого-го, я её боялся, если честно, были моменты, когда я так трясся от страха, перед тем, как что-то ей сказать или сделать, и для меня было таким открытием, что бабушке можно её ругать, и я тогда подумал, что мечта стать человеком пауком полная фигня, я мечтал стать такой крутой, как бабушка, чтобы маму можно было не бояться, — продолжал тараторить Ваня, пока Женя вытаскивал ключ из двери, открыв квартиру.
Женя не успевает ничего ответить, потому что в подъезд пулей вылетает пушистый рыжий кот, едва не снося хозяина с ног. Ваня, вытаращив глаза, наблюдает за беготнёй кота, который начинает метаться из угла в угол, будто готовится к чему-то.
— Гена, ну хватит! — возмущается Женя. — Давай домой.
Но кот в одном месте вертел приказы мужчины, продолжая носиться по площадке, пробегая её всю вдоль и поперёк. Женя идёт на крайние меры, достает из пакета шуршащую пачку корма, и тот, услышав знакомый шорох, несётся к хозяину, громко мяукая. Женя закидывает пачку в квартиру, и кот, перепрыгивая порог, влетает туда, зажимая корм лапами. Ваня смотрит на развернувшуюся картину со смесью восторга и удивления, поглядывает то на кота, то на Женю, который кивает ему в сторону двери.
— Может, зайдёшь? — предлагает мужчина. — Или тебя тоже заманить надо?
— Ты уже сделал это шоколадкой, — смеётся Ваня, проходя в квартиру.
Женя заходит за ним, закрывая дверь. Ваня оглядывается, рассматривает в коридоре плитку под мрамор, большой белый шкаф и зеркало в нём в полный рост, обувницу, ключницу на стене, и жмурится от такого количества белой мебели и яркого света.
— Ванная направо, кухня прямо, — объясняет Женя. — В спальню не зову, я кровать утром не заправил.
— О, нет, как ты мог, — совсем не стараясь изобразить хоть каплю негодования, произносит Ваня, отставляя кеды на обувницу.
— Прости, в следующий раз исправлюсь, — усмехается Женя, уходя на кухню с пакетами.
Ваня тем временем вновь обращает внимание на кота, который подозрительно на него уставился, явно замышляя что-то недоброе. Парень понимает, что кот точно не простой, породистый, очень пушистый и очень большой, с кисточками на ушах, как у рыси.
— Это мейн-кун? — кричит Ваня, протягивая руку коту.
— Да, — в ответ кричит Женя. — Ты поосторожнее с ним, он незнакомцев не любит.
Гена привстал на задние лапы, вынюхивая Ванину ладонь, после чего схватился передними лапами за неё и начал легонько кусать пальцы, вызывая у парня смех. Зубы у кота острые, но грыз он не сильно, будто предупреждал, что это так, цветочки. Ваня решил, что этап знакомства пройден, поэтому второй рукой решил погладить Гену, однако тот тоже не первый день живёт, поэтому больно укусив парня за ребро ладони, шикнул на него, распушив хвост, и убежал, продолжая рычать.
— В него вселились хуебесы, — досадно замечает Ваня, рассматривая след от зубов на ладони. — Скажи, он же привит от бешенства?
— Ну я же сказал быть осторожнее, Вань, — вздыхает Женя. — Он привит, но если у тебя кровь, то обработать надо. В ванной в шкафу над стиралкой найдешь аптечку, возьми.
Ваня поискал взглядом кота, понял, что тот, скорее всего убежал в Женину спальню, дверь в которую была слегка приоткрыта, поэтому ушёл в ванную. Комната, как и коридор, оказалась просторной, всё в тех же белых тонах, от которых продолжало рябить в глазах. Интересно, Женя сам себе такой ремонт забахал или сразу уже купил? Ваня бы ни за что не свете не смог жить в таких условиях полной чистоты и белизны. Ванина мама упала бы в обморок от того, насколько же тут всё блестело. Если однажды парень признается маме в том, что он гей, и если у его будущего парня в квартире все будет блестеть точно так же, вероятно, Ванина мама и сыну его природу простит, и парня у него уведёт.
Ваня нашёл аптечку, остановил кровь, заклеил рану пластырем и ушёл на кухню к Жене. Тот что-то колдовал над плитой, пока Ваня рассматривал новую локацию. Это оказалась не совсем кухня, скорее, кухня-гостиная, так как тут помимо кухонного гарнитура, стола и стульев, так же был диван, низкий столик около него и огромный плазменный телевизор на стене. Здесь уже к белому цвету добавился чёрный, разбавляя рябь в Ваниных глазах. Здесь уже парню стало находиться гораздо приятнее, когда он увидел хоть какой-то цвет, кроме белого. На кухне пахло чем-то жареным, Женя отошёл от плиты, принялся что-то нарезать, когда Ваня стал чувствовать себя жутко неловко.
— Тебе помочь с чем-то? — спрашивает парень, опираясь поясницей о спинку дивана.
— Да, насыпь Гене корм, его миска возле холодильника, — отвечает Женя, протягивая парню пачку.
Ваня, выполнив Женину просьбу, рассматривает фотографии и магниты на холодильнике. Ване казалось, что такой человек, как Женя, ни за что не повесит такую яркую безвкусицу на холодильник, однако он весь пестрил магнитами из разных частей света. Парень разглядел мультяшный кораблик из Санья, человечка в треугольной шляпе из Нячанга, ракушку с блёстками из Пхукета, верблюда из Хургады и ещё кучу подобных из разных курортов.
— Обалдеть, это ты столько стран объездил? — спрашивает Ваня, рассматривая холодильник.
— Я был только во Вьетнаме, Китае и Тайланде, остальное Лика, моя сестра, притащила, — отвечает Женя. — Она недавно с мужем и ребёнком в Китай переехала.
— Чего так далеко? — удивляется парень, подходя ближе к Жене. — Чем это так пахнет?
— Её муж, Лёша, крутой айтишник, разрабатывает какие-то банковские системы, ему предложили стажировку в Шанхае, а жену с дочкой оставить тут не мог, поэтому забрал их, — объясняет мужчина, переворачивая колбаски в сковородке. — А чем пахнет, потом узнаешь, сядь и не мешайся мне тут возле плиты. Не люблю, когда кто-то рядом крутится, когда я готовлю.
— Почему? — Ваня специально подходит ещё ближе.
Парень останавливается спиной у белой столешницы, недалеко от плиты, около которой стоит Женя, продолжая переворачивать колбаски.
— Ауч! — вякнул Ваня, когда капля раскленного масла попала ему по предплечью.
— Вот поэтому, иди холодной водой помочи, — вздыхает Женя, мотая головой. — Горе луковое, сходи в церковь что ли, свечку поставь. Тебя проклял кто-то, кажется.
— Кроме тебя, у меня нет недоброжелателей, — букркнул Ваня, подойдя к раковине.
— А как же Олег? — напоминает Женя, отвернувшись от плиты. — Вы с ним, кстати, больше не общались после той драки?
— Ты называешь это дракой? — смеётся Ваня. — Не планирую я с ним общаться, он тупой мужлан, нам разговаривать не о чем. Пусть Катя сама с ним разбирается, мне по барабану.
Ваня однозначно вспылил, потому что всё ещё зол на Олега и совсем чуть-чуть на Катю. Корит себя, знает, что Катя ни при чём, но почему-то всё равно хочется девушке высказать, чтобы держала своего пса на привязи. Женя заметил эту перемену в настроении парня и понял, что тему эту продолжать пока не стоит, Ване необходимо расслабиться после всего случившегося, и только мужчина хочет к нему обратиться, как у того звонит телефон.
— Это Данил, — говорит Ваня, вытирая руку бумажным полотенцем.
— Ответь, — советует Женя, надеясь подслушать разговор.
— Что-то случилось? — спрашивает Ваня, приняв вызов.
Женя не слышит, что говорит Данил, Ваня отошёл в другой конец комнаты к телевизору. Мужчине показалось, что парень стал выглядеть озадаченно, будто Даня грузит Ваню чем-то очень серьёзным, и Жене это ой как не понравилось. Он не для того тащил Ваню к себе и отвлекал от беспокойных помыслов, чтобы какой-то там Данил с горы, которого тот знает два дня, всё взял и порушил. Женя старается себя контролировать, отвлекается снова на плиту, однако сдерживаться становится труднее, когда он слышит, что Ваня отвечает Данилу.
— Я понимаю, тебя это злит, но хорошо, что ты не понёс никаких материальных последствий. Если это твоя первая работа, то поищи что-нибудь попроще. Если хочешь попробовать себя конкретно в общепите, найди именно ресторан, а не комплекс всего на свете, чтобы тебе уделяли больше внимания более опытные люди. У нас же, видишь как, одну молодёжь набрали, мы все зелёные. Я понимаю, что в сегодняшнем пожаре виноват и я, и мне жаль, что всю вину и ответственность перенесли на тебя.
Женя уже кипит как чайник, хочет вырвать телефон из Ваниных рук, наорать Дане, чтобы тот ему больше не звонил и внести его номер в чёрный список. Но кто Женя такой, чтобы так поступать? Он не хочет напугать Ваню своим поведением, поэтому всё ещё держится, но, наверное, терпения осталось немного.
— Хорошо, у меня завтра выходной, можем где-то встретиться, я постараюсь помочь, — говорит Ваня, меряя шагами комнату. — Да и тебе спокойной ночи. Пока.
Парень оставляет телефон на журнальном столике и устало падает на диван, потирая лоб.
— Вот делать мне нехуй в свой единственный выходной, — хныкает Ваня, слегка свесив голову со спинки дивана.
— Зачем ты ему сказал про выходной? — спрашивает Женя, выключив плиту.
— Потому что он попросил помочь ему найти новый ресторан для него. Он неместный, недавно переехал, поэтому здешних заведений не знает, хочет со мной посоветоваться, — объясняет Ваня. — После завтрашнего выходного у меня ещё пять смен подряд, он бы не стал ждать меня почти целую неделю, если бы я соврал о том, что завтра я тоже на работе.
Женя подходит к спинке дивана и садится на пол, опираясь о неё спиной. Он находится слишком близко к Ване, он буквально чувствует, как тот дышит ему в лицо, и, протянув к нему руку, зарывается пятернёй в его волосы.
— Мальчик мой, а ты помнишь, зачем я притащил тебя к себе? — спрашивает Женя, перебирая пряди Ваниных волос.
Ваня выглядит как загнанный в тупик зверёк, которого вот-вот застрелят. Он бегает глазами по лицу напротив, и чувствует, как внутренности завязываются в тугой узел, который подкатывает к горлу, перекрывая воздух. Ваня соврёт, если скажет, что рука в волосах его напрягает. Его напрягает то, что ему это нравится, и он не понимает, что делать с этими ощущениями. Молчание становится жутко подозрительным, и Ваня решается ответить, отведя взгляд куда-то в потолок:
— Чтобы я рассказал тебе про разницу между Боингом и Эйрбасом.
— Тогда какого хрена я до сих пор в душе не ебу, чем же они отличаются? — с притворным возмущением в голосе интересуется мужчина, поднимаясь с пола. — Я чувствую себя крайне обманутым.
Женя вытаскивает пиво из холодильника, забирает с кухонного стола большую тарелку с закусками и относит все это на журнальный столик к дивану. Ваня поднимает голову, смотря на Женю, и улыбка сама как-то появляется на лице, когда тот обращает на него свой взгляд. У Вани вот-вот треснет лицо то ли от этой слишком часто появляющейся сегодня улыбки, то ли от переполняющей его нежности по отношению к Жене, к которому с каждой секундой хочется прижаться поближе.
— Боинги шумные и носатые, — начинает объяснять Ваня, забирая протянутую ему бутылку. — Если бы Боинг можно было представить в виде человека, то он бы выглядел, как старый, ворчащий, местами вонючий, но очень умный и начитанный дед.
— Местами вонючий? — удивившись, переспрашивает Женя. — В каких же местах он воняет?
— В туалетах на Боинге слабая вентиляция, — отвечает Ваня. — А Эйрбас наоборот такой весь модный и крутой парень-старшеклассник из американского фильма, за которым бегают все девочки в школе. Он умён в каких-то глубоких и важных вещах, но вот в бытовых и простых житейских задачах он полный ноль. Ему ко всему нужно готовиться и разрабатывать план действий, однако в экстренной ситуации он не способен быстро принять верное решение.
— Это намёк на то, что летать на Эйрбасах небезопасно в отличие от Боинга? — уточняет Женя.
— Ни в коем случае. Просто это я так ощущаю, кто-то может сказать иначе, это я говорил конкретно о внешних характеристиках, — уверяет Ваня, жуя сыр-косичку.
— На твой взгляд, если бы я был самолётом, какой моделью я мог бы быть? — спрашивает Женя, открыв свою бутылку.
Ваня задумался. Женя ощущается не как какой-либо самолёт. Женя ощущается, как аварийная посадка на любом самолёте в принципе. Рядом с Женей Ване прямо хочется принять безопасную позу и находиться в ней, пока тот полностью не остановится. Потому что стоит Ване сделать одно неверное движение, он останется без какой-нибудь конечности, когда самолёт ударится о землю. Или ему вовсе башку снесёт при падении.
— Ты тот кукурузник из Смешариков, на котором пели песню «От винта», — смеётся Ваня, прикрывая этим своё смущение. — Потому что он там то резко вверх, то резко вниз. И с тобой я чувствую себя так же, ты то противный, как бабка на скамейке возле подъезда, то милый, что аж блевать охота.
— И в обоих случаях тебе со мной плохо, я правильно понял? — уточняет Женя.
Ваня видит, как выступают вены на Жениной кисти, когда тот обхватывает бутылку и подносит её ко рту. Он какого-то хрена продолжает смотреть, как Женя пьёт, как слегка приподнимает голову, чем открывает вид на шею, как дёргается его кадык во время глотка. Затем Ваня снова смотрит на бутылку, часть горлышка которой спряталась в Жениных губах. Ваня ещё никогда не завидовал бутылкам, но, похоже, момент настал.
— Нет, те несколько секунд, когда самолёт держит горизонтальное положение, а ты ведёшь себя вполне нейтрально, есть время почувствовать себя человеком рядом с тобой, — рассуждает Ваня, уставившись на тарелку. — А я тогда кто в мире самолётов, по-твоему?
— Ты бумажный самолётик, — сразу отвечает Женя, потянувшись к тарелке.
— Почему это? — недоумевает Ваня, отставив свою бутылку на стол.
— Потому что это единственный самолёт, ну, не считая военных, который летает без пилотов, — поясняет Женя. — Ты должен находиться в правильных руках, чтобы пролететь столько, сколько тебе нужно. Эта рука не должна быть чересчур сильной, чтобы ты не упал носом в куст, не должна быть слабой, чтобы ты мог пролететь именно по нужному направлению. Тебе нужна уверенная и надёжная рука. Но твоя главная проблема — это вовсе не отсутствие пилотов.
— И какая же проблема главная? — насупившись, спрашивает Ваня.
Парень, вероятно, ждал другого ответа. Он уже напридумывал себе, что он Боинг 777, но какой там, он даже не Сухой Суперджет 100. Какой-то сраный бумажный самолётик, который может сделать любой ребёнок из клочка туалетной бумаги.
— Ты из бумаги, — отвечает Женя. — Сегодня тебя сложили в самолёт, завтра в кораблик, послезавтра в лягушку и так до тех пор, пока эта бумага однажды не перепачкается и не порвётся. Ты в руках, которые не знают, куда тебя деть. И если так будет продолжаться дальше, ты окажешься смятым клочком бумаги в мусорном ведре.
Ваня наконец-то понял, кем он чувствует себя в мире. Именно смятым клочком бумаги в пустом мусорном металлическом ведре с крышкой. Ему очень интересно, как человек, с которым тот общается от силы неделю, смог понять его раньше, чем он сам, однако считает это большой проблемой. Ведь если он сам себя не знает, неужели другим людям виднее?
— Тебя это обижает? — спрашивает Женя, повернувшись лицом к Ване.
— Нет, — честно отвечает Ваня. — Я думаю над тем, что ты сказал. Не могу отрицать, но в то же время не могу и согласиться. Может, я воздушный змей?
— Лохнесское ты чудовище, Ваня, — смеётся Женя. — Ты это ты. Если рассматривать тебя в ретроспективе других вещей, то так думать можно до бесконечности. Если ты стал размышлять над тем, что ты не бумажный самолётик, значит, этот вариант тебя не устроил, но то, как ты видишь себя, отличается от того, как тебя видят другие люди.
— И каким же ты меня видишь? — спрашивает Ваня, усевшись по-турецки.
— Нет, подожди, сначала ты, — отвечает Женя, уперевшись локтем в спинку дивана. — Расскажи, каким ты видишь себя. Только говори честно.
— Зачем тебе это? — недоумевает Ваня.
Женя слышит напряжение в его голосе, будто Ваня начинает злиться и негодовать. Очевидно, ему страшно отвечать, он не знает, что о нём подумают и не понимает, есть ли у него право проявить такую слабость. И перед кем? Перед Женей, который только этого и ждёт?
— Просто мне интересно, насколько наши мнения отличаются, — пожимая плечами, говорит Женя.
Мужчина смотрит в упор так, что куда бы Ваня не отвёл взгляд, он будет чувствовать давление даже стен и потолка в это уютной, просторной, светлой квартире. Ваня подозревает, что это его сугубо личная проблема, что на самом деле Женя не будет над ним смеяться или использовать его слова против него, но внутри всё равно всё клокочет.
— Мне кажется, я вечно что-то не догоняю, — начинает Ваня. — Когда я что-то делаю, я думаю, что я делаю недостаточно, что я плохо стараюсь, что я мог бы и лучше. Это касается всего: учёбы, работы, отношений с людьми. Я, наверное, так воспитан. Я сейчас не жалуюсь, но с детства мне и мама, и бабушка твердили, что я должен быть сильным, чтобы защитить их и свою сестру. Мама никогда не хвалила меня за четвёрки в школе, говорила, мол, почему не пять. Когда я начал плавать, мама спрашивала, почему за два года я научился плавать только брассом, но не мог плавать кролем. Когда дома помогал ей с уборкой, то мог натирать или намывать одну и ту же вещь по десять раз до блеска, но маме всё равно было мало, она в конце концов забирала у меня тряпку и делала всё сама. И я всё время думал, ну что я правда такой криворукий, что мне даже мытьё окон или полов доверить нельзя? Бабушка, конечно, защищала меня перед мамой, говорила, что это не мужская работа, что я вообще не должен к этим делам прикасаться, а мама…Я тогда впервые увидел её слёзы после…
Ваня остановился, понимая, что, рассказывая про Дашу, он снова может сломаться и зареветь так, что затопит Жениных соседей. Парень понял, что его монолог отклонился от курса и полетел куда-то в другую сторону по запрещённому эшелону.
— В общем мама сказала тогда, что очень устала тащить всё на себе. Этим «всем» был я. Она прямо этого не сказала, но я был в этом уверен. Мама редко признаётся в свой слабости, плачет и говорит, что она устала. Но для меня она самый сильный человек на свете. Как бы это сопливо сейчас ни звучало, я очень люблю маму и всю жизнь желаю ей только лучшего, поэтому лучшее, что я мог сделать для неё — переехать. Да, пока недалеко, мы всё ещё живём в одном городе, но я после первой сессии подал документы на перевод в головной университет от филиала, в котором учусь, и если комиссия решит, что я достоин, то новый учебный год я начну в Москве…
— Где ты учишься? — спрашивает Женя. — Прости, что перебил.
— В филиале университета гражданской авиации, — отвечает Ваня. — Я после школы ушёл в армию, вернулся, заканчиваю вот первый курс, у меня последний экзамен на следующей неделе.
— Ты служил? — удивляется Женя.
— А ты нет? — недоумевает Ваня.
— У меня была военная кафедра, — отвечает Женя. — После школы сразу в универ, а во время учёбы на сборы съездил на пару месяцев и всё. Разве в угашке<span class="footnote" id="fn_40684407_12"></span> нет военки?
— Есть, но я хотел именно в настоящую армию, — признаётся Ваня.
— Ты?! — чуть ли ни визжит от удивления Женя. — Ты же пацифист. Или ты стал таким после армии?
— Я не привык вешать на себя ярлыки, — отвечает Ваня. — Я не думаю, что я прям совсем точно стопроцентный пацифист, я ведь в голове допускаю мысль, что могу кому-то врезать или даже замахнуться.
— Но ты ведь понимал, что даже с таким ходом мышления тебе будет туго в армии? — уточняет Женя, подсаживаясь поближе.
— Понимал, но думал, что там, в новой и такой необычной среде, я исправлюсь, стану смелее и сильнее, — продолжает откровения Ваня.
Однако о главной причине решил умолчать.
— И как? Получилось? — спрашивает Женя, снова заглядывая парню в глаза.
— А по мне видно, что я храбрейший, сильнейший супермен? — дрогнувшим голосом смеётся Ваня.
И Жене больно. Больно от того, что за этим смехом Ваня прячет эту дрожь, прячет свой настоящий голос, у которого никогда не было и шанса прорезаться.
— Видно, что ты малость контуженый, — горько усмехается Женя, опустив голову на спинку дивана. — Если серьёзно, Вань, тебе не в армию надо было идти, а к психологу вместе с твоей мамой. Я не говорю сейчас, что она виновата в твоих проблемах, но, наверное, здесь сказалось всё-таки отсутствие отца. Не конкретно того человека, от которого ты родился, а отца с духовной точки зрения. Тебе было стыдно дать слабину перед мамой, потому что она женщина, потому что тебя научили, что женщина слабый пол, что ты должен её защищать. Но будь у тебя человек, о котором бы тебе в детстве сказали, что ему можно доверить всё, что угодно, я думаю, ты бы был честнее в первую очередь с самим собой.
— Мне действительно хотелось кому-то выговориться, — соглашается Ваня. — Но когда я попытался нажаловаться маме, что меня обижают в школе, я понял, что это её расстраивает, поэтому я старался молчать, а новые синяки оправдывал тем, что где-то упал или ударился. Она верила, либо делала вид, что верила.
— Почему тебя обижали? — спрашивает Женя, совсем уже не стесняясь задеть какую-то больную тему.
— Потому что я отличался, — отвечает Ваня, нервно постукивая пальцами по бутылке. — Потому что у меня были кудрявые волосы, кривые зубы и кожа на тон темнее, чем у остальных детей. А ещё у меня бы писклявый голос, как у девчонки. Меня и чуркой называли, и педиком, но я в семь лет и значений этих слов не знал, а эти дети почему-то знали.
— Ладно, маме ты не хотел рассказывать, но учителя в школе не видели, что происходит? — Женя стал звучать куда более раздражённым.
— Меня пинали обычно после уроков и старались не бить по лицу, — объясняет парень, улыбаясь.
Он отпивает несколько глотков из бутылки, чувствуя, что если скажет ещё хоть одно слово, он точно разольётся водопадом.
— Я могу тебя обнять? — скорее предупреждает, чем спрашивает Женя.
Ваня отставляет бутылку на стол и сам кладёт голову Жене на плечо, нутром чувствуя, что тот не смеётся над ним и обижать не станет. Женя тоже убирает своё пиво куда-то на пол, одной рукой гладит парня по пояснице, а второй — по голове. Ваня хватается обеими руками за Женю, оставляя их где-то в районе лопаток. Ваня шумно вдыхает чужой запах, а в голове всплывают строчки из знакомой песни.
Ты запах ночных костров
Экстракт любимых всех цветов
Надышаться тобой мне жизни всей не хватит<span class="footnote" id="fn_40684407_13"></span>
Женя зарывается носом в Ванину макушку и едва ли не задыхается. От Вани пахнет этим химозным лимонным гаражом, паникой и чем-то уже давно сгоревшим.
Ты пахнешь пожарами и алкоголем
Залитая морем моя Атлантида
Разбитая горем моя утилита
Исправить все баги, всё будет окей<span class="footnote" id="fn_40684407_14"></span>
— Никогда не думал, что буду благодарить тебя больше одного раза за день, но спасибо тебе, Жень, — куда-то в Женину шею тихонько говорит Ваня.
Парень чувствует, как его прижимают крепче, но касания всё равно такие нежные, будто Женя держит в руках хрупкую вазу. Ваня, конечно, не хрустальный, он из обычного самого дешёвого пластика. Да он и не ваза вовсе. Он стаканчик для карандашей на столе у школьника. Уже такой, поизносившийся стаканчик, на котором куча царапин, следов от ручек и фломастеров, на дне его валяется какой-то фантик, а где-то сбоку налеплена жвачка. Ваня уверен, такой стаканчик проще выкинуть, чем привести в порядок.
Женя этот стаканчик отмывает, красит в другой цвет и покрывает лаком, чтобы тот блестел.
— Спасибо в карман не положишь, — отвечает Женя.
— И что ты хочешь взамен? — удивляется Ваня, подняв голову.
— Пообещай мне оставаться честным перед самим собой, — отвечает мужчина, заправив прядь волос Ване за ухо. — Обещай, что будешь обращаться за помощью, когда почувствуешь, что сам уже не справляешься.
— И к кому мне обращаться? — недоумевает Ваня.
— А я тут что, для красоты сижу? — отвечает Женя. — Или ты всё ещё уверен в том, что от меня толку никакого нет?
Это Женя так намекает на тот разговор, что от него нет смысла на работе в комплексе? Нельзя же переплетать личную жизнь и работу.
— Я такого не говорил, — отпирается Ваня. — И вообще это две разные ситуации.
— Суть не в этом, милый, — поглаживая парня по щеке, отвечает Женя. — Я вижу, как тебе тяжело. Я никогда не пойму, через что ты прошёл, я никогда не испытаю на себе того, что испытал ты, но я понимаю, что тебе, как человеку, который никогда не умел налаживать свою жизнь, нужен кто-то, с кем бы ты мог делиться абсолютно всем. У меня всю жизнь была Лика. Ты удивишься, но, да, я ныл своей младшей сестре. И переодически продолжаю это делать, потому что она единственный близкий мне человек, который поймёт меня. Мне очень жаль, что тебе приходилось всё утаивать, но прятки твои закончились. Тебе больше не от кого убегать, но тебе есть к кому прибежать в случае чего. Я уже говорил тебе, что ты напоминаешь мне меня же, и я не соврал. Пока я не понял, что Лика буквально единственная, кому я мог доверить всё что угодно, я не мог обрести душевный покой.
— То есть ты предлагаешь мне себя в качестве подушки для слёз и крепкого плеча? — уточняет Ваня, расслабляя хватку на Жениной спине.
— Звучит слишком грубо, но называй это как хочешь, — говорит Женя. — Просто если твой помогатор не появится сейчас, то ты сожрёшь себя очень скоро.
— А оно тебе надо, помогатором этим становиться? — смеётся Ваня, в голове которого заиграла заставка из Фиксиков.
— Мне как-то было некогда об этом задумываться, когда я увидел, как ты себя разрушаешь, — грустно замечает Женя, поджимая губы. — Я не говорю тебе, что ты должен мне всё-всё докладывать, но если тебе захочется с кем-то поговорить, то я рядом. И неважно, что ты хочешь рассказать, про какой-то счастливый момент из детства, про то, как ты поругался с кем-то на работе, про свои планы на будущее, — я тебя послушаю. Не знаю, как ты, но я когда я слушаю кого-то или говорю кому-то что-то, я чувствую себя живым. Не просто вот амёбой, которая проснулась, пошла на работу, завалилась спать, нет, это что-то гораздо ярче и теплее.
Ваня смотрит на человека перед собой и не может понять, что надо было сделать, чтобы наконец услышать эти слова хоть от кого-то. Неужели всю жизнь надо было терпеть издевательства, чтобы однажды судьба ему подкинула такого вот Женю, с которым теперь даже подышать в кайф? Женя грустно улыбается, смотря на Ваню, на его синяки под уставшими глазами, которые сейчас, кажется, светятся чем-то очень ярким, на его разбитые губы, что в ответ расплываются в такой беззаботной, почти детской улыбке. Хочется Ваню оставить в этой квартире и разговаривать с ним до тех пор, пока раны в его душе не затянутся, но тогда им придётся состариться на этом диване.
Ваня не тонет, он будто плавает в очень солёном море, которое само выталкивает его из воды, а он и поверить не может, что так бывает. Парень расплывается в благодарностях мужчине напротив и боится признаться себе в том, что, кажется, чувствует то, чего ещё никогда и ни к кому так не ощущал.
— Я обещаю, — говорит Ваня, проведя одной рукой по Жениным рёбрам в районе груди.
Он чувствует свой рукой, как бьётся чужое сердце, видит, как вздымается Женина грудь при вдохе и опускается при выдохе, и в его голове не укладывается, что живой здравомыслящий человек говорит ему такие вещи и, выслушав его, не отталкивает. Женя легонько, почти невесомо целует Ваню в макушку, тот даже поначалу думает, что Женя снова уткнулся в его волосы носом, но когда понимает, что произошло, какое-то существо внутри него начинает носиться из одного угла в другой, припрыгивая.
— Расскажи ты что-нибудь, — решает перевести тему Ваня. — Где ты рос, в какую школу ходил, где учился?
— Я вообще родом из Иркутска, — отвечает Женя.
— Ого! — удивляется Ваня. — И как тебе речка Дон после Байкала, остров Зелёный после Ольхона?
— Нашёл, чем похвастаться, — смеётся Женя. — Мне больше нравится, что тут нет такой мошкары и снег в сентябре не лежит.
— А как тебя сюда занесло-то? — спрашивает Ваня.
— Как бы тебе так объяснить, — озадаченно потерев лоб, размышляет Женя. — Ты знаешь владельца комплекса?
— Я только знаю, что его зовут Дмитрий Алексеевич, — отвечает Ваня.
— Он был владельцем бара, в котором я начал свой путь в общепит, — рассказывает Женя. — Он мне почти как отец, мировой мужик. Когда мне было шестнадцать, он продал бар, и сказал, что надо валить на юг, туда типа сейчас многие переезжают, так как города на юге развиваются, а на Сибирь правительству давно похрен. Ты знаешь, я живу здесь чуть меньше месяца, и разница колоссальная. Я люблю Иркутск всем сердцем, Ростов никогда не будет на его месте, и мне обидно, что в каких-то городах всё такое новое и новороченное, а где-то до сих пор не могут сделать оплату проезда картой, я не говорю уже про автобусы, которые ходят по моему родному городу. Я не хотел переезжать, Лика держала меня дома. Я отучился там в Байкальском университете по специальности гостиничное дело и ресторанный бизнес, долго работал в одном заведении сначала официантом, потом админом, потом управляющим. А затем Лика вышла замуж, родила дочку, переехала в Китай, и я понял, что в этом городе дышать мне уже нечем. Что там, кроме могил родителей, поговорить мне больше не с кем. Тогда я связался с Димой, и он, явно не ждавший от меня звонка спустя двенадцать лет, так удивился, предложил мне работу в «Гарден Лейк<span class="footnote" id="fn_40684407_15"></span>» с последующем повышением, и я согласился.
Ваня так внимательно слушал его, и не знал, что спросить раньше, про то, как не стало Жениных родителей, про дочку Лики или про повышение, и Женя, будто бы почувствовал его замешательство.
— Не надо было сразу столько вываливать на тебя, да? — спрашивает мужчина, оглаживая Ванину шею.
— Нет, всё в порядке, — отвечает Ваня. — Расскажи про родителей, если это тебя не ранит.
— Папа умер три года назад, — рассказывает Женя. — Он много пил, у него был цирроз печени, он знал, что может умереть после очередного глотка, но всё равно не останавливался. Для нас с сестрой он всегда был каким-то балластом, который тянул нас на дно. И как бы жутко не было это признавать, но, хорошо, что он умер, потому что жизни с ним не было. Я уже говорил, что он любил играть в азартные игры и выносить всё из дома, и всё своё детство нам с сестрой и мамой приходилось воевать с ним. Мы говорили маме, что его надо либо сдать в больницу на лечение, либо уходить от него. Но она говорила, что нельзя с ним так поступать, он же наша семья.
— А мама никогда не рассказывала, почему она выбрала именно вашего папу? — интересуется Ваня.
— Она говорила, что папа в молодости был жуткий романтик, заваливал её цветами, подарками, возил её часто в Китай отдыхать, у них была шикарная свадьба. Да и в целом мы жили и не тужили некоторое время, много путешествовали, у нас с Ликой были самые лучшие игрушки, но когда мне было лет восемь, выяснилось, что папа всё это время не работал, он играл. И была какая-то у него схема, из-за которой он был таким успешным, но потом эту схему раскрыли, папу посадили в тюрьму за мошенничество. Его не было пять лет, потом он вернулся и снова начал играть, но он только проигрывал. Мама думала, что это пройдёт, но так и не дождалась.
— А что с ней случилось? — с опаской спросил Ваня, понимая, что сейчас будет ещё одна не менее печальная история.
— Она погибла при пожаре, — отвечает Женя. — Моя мама была стюардессой, но когда я родился, она ушла работать на землю, став преподавателем в Иркутском филиале университета гражданской авиации. Она проводила практику группы первокурсников, поехала с ними на экскурсию на местный авиационный завод. И именно в тот день, именно в тот момент, когда там находилась мама и её студенты, на этом заводе произошёл пожар в результате взрыва. Мама на себе вытащила семь человек, задохнулась угарным газом, когда тащила восьмого. Никто не мог ей помочь, её похоронили в закрытом гробу с огромным количеством ожогов по всему телу, я даже не смог взглянуть на неё напоследок.
Женя говорит об этом уверенно, почти спокойно, однако Ваня чувствует, что сердце мужчины стало биться гораздо чаще, когда он закончил говорить.
— Сколько лет тебе было? — набираясь смелости, спрашивает Ваня.
— Мне было семнадцать, это случилось за день до моего восемнадцатилетия, — отвечает Женя. — Мама и Лика планировали готовить торт вечером, я был после школы на работе допоздна. Сначала звонили папе, но он уже к тому моменту не просыхал, я даже и не помню, где он был, он не брал трубку, стали звонить бабушке с дедушкой. Бабушка в обморок упала, дедушка вызвал ей скорую, её увезли. Потом он пришёл к нам домой, а там Лика уже украсила квартиру к моему приходу, я должен был вернуться как раз после полуночи. Лика узнала раньше меня. Я пришёл домой, наша с ней комната была в шариках, растяжках и конфетти. Лика сидела на кухне с дедушкой, они вдвоём так тоскливо посмотрели на меня. Я сразу понял, что что-то произошло, спросил где мама. Лика тогда извинилась за то, что не успела приготовить торт, а потом сказала, что мамы больше нет. Через месяц после смерти мамы не стало бабушки, а ещё через год умер дедушка.
Женя говорил спокойно, его голос не дрожал, очевидно, он за десять лет проработал травмы от смертей близких людей. Либо Женя просто очень талантливый актёр, и место ему в МХАТе.
— Мне очень жаль, — всё что может сказать Ваня. — Похоронить троих близких людей за такой короткий срок в столь юном возрасте…Это так страшно. И ты научился жить с этим. Я восхищён тобой.
— Да чему тут восхищаться? — спрашивает Женя. — Все через это проходят, все кого-то хоронят. Люди рождаются и умирают, это в порядке вещей. Не в порядке то, что люди умирают внезапно. Как бы плохо это сейчас ни звучало, но я знал, что скоро не станет бабушки и дедушки, им было по восемьдесят лет, но я и подумать не мог, что моя мама проживёт всего сорок шесть лет. Почти в половину меньше, чем её родители. Я, знаешь, первое время был зол на неё. Почему она полезла спасать людей? Она ведь знала, что у неё есть дети, родители, она знала, что ей нужно вернуться домой, чтобы испечь этот торт на мой день рождения. Она всегда учила нас с Ликой тому, что своя безопасность превыше всего, в случае опасности в первую очередь нужно помочь себе и убедиться, что тебе самому ничего не угрожает. Позже я понял, что она не могла поступить иначе. Может, она и оставила профессию бортпроводницы, но всё, чему её учили, никуда не делось, она выполняла свою работу, спасая людей. Я помню так сильно плакал, извинялся, стоял на коленях часами у её могилы, вымаливая прощения, что позволил себе так плохо думать о ней. Надеюсь, что она простила меня, Лика говорит, что она точно и не обижалась. Я ей верю, мама была добрейшей женщиной, самым чудесным человеком, которого я когда-либо знал. И, наверное, она не могла уйти из жизни иначе. Теперь я отношусь к этому проще.
— Ты молодец! — восклицает Ваня, прикоснувшись ладонями к Жениным щекам. — Ты всё понял и признал свою ошибку, это очень дорогого стоит. И мне, правда, так приятно, что ты можешь такими сокровенными вещами со мной поделиться. Я не силён в поддержке, но, может, я могу что-то сделать для тебя?
— Можешь сделать то же, что и я, — пожимает плечами Женя.
— Обнять тебя? — утончает Ваня. — Так мы же уже это делаем.
Тогда поцелуй.
— Что-то мешает сделать тебе это ещё раз? — приподнимая брови, спрашивает Женя. — Я тебе надоел?
— Ты невозможный, — смеётся Ваня, обнимая мужчину за плечи.
Тот смыкает руки на его талии, случайно проводит носом по уху и чувствует, как к сердцу присоединяется его часть, которая очень долго отсутствовала. Ваня как ярко-жёлтая заплатка на рваной чёрной куртке. Вообще не подходит по цвету, пришита криво, нитки торчат, но зато так прочно, что даже иглой поддеть не получается, чтобы перешить ровнее. Да и кто вообще сказал, что все заплатки должны пришиваться ровно? Главное, чтобы не продувало. Женя же вот-вот потеряет сознание от жара, что распалялся внутри него.
Ваня хочет пересесть, свесить ноги с дивана, но одной из них случайно задевает Женину бутылку, что тот оставил на полу.
— Блять, Ирина, ёп твою мать! — ругается Ваня, имитируя пьяный голос.
Тёмно-серый коврик под ногами вмиг пропитывается вылитым на него пивом, и Женя наконец осознает, что произошло, когда Ваня вскакивает с дивана.
— Не знал, что ты даёшь имена своим ногам, — говорит Женя, рассматривая пятно.
— Что делать-то будем? — спрашивает Ваня, поднимая бутылку.
— Возьми в ванной полотенце, кинь на коврик. Я завтра перед сменой в химчистку завезу, отмоют, — отвечает Женя. — Я пока новое пиво достану.
Ваня, кивнув, уходит в ванную комнату, берёт сложенное полотенце со стиральной машины и уже собирается вернуться в кухню, как слышит какой-то шорох за шторкой в ванне. Парень отодвигает край шторы, и на него тут же прыгает Гена, цепляясь когтями в полотенце, которое Ваня успел использовать, как щит.
— Крокодил в ванной! — визжит Ваня, пугая кота.
Гена пулей вылетает из ванной, а на Ванин крик прибегает Женя. Пока Ваня отбивался от кота, он и не заметил, что тот, выпрыгнув из ванной, сорвал штору, которая теперь валялась у Ваниных ног.
— Что у вас здесь происходит? — возмущается Женя.
— Не похоже, ты должен был пиздануться у порога<span class="footnote" id="fn_40684407_16"></span>, — фыркает Ваня.
— Кажется, в этой квартире и одного пизданутого хватает, — отвечает мужчина. — Что стряслось?
— Гена выпрыгнул из ванной прямо на меня и сорвал штору, — объясняет Ваня, продолжая прижимать к себе полотенце.
— Блять, вот почему «крокодил»! — додумывается Женя, заливаясь хохотом.
— Дошло наконец! - всплескивает руками Ваня.
Ваня, слушая Женин смех, не может сдержать улыбки и сам вскоре начинает хохотать, когда кот возвращается в ванную и становится на две лапы, чтобы понюхать полотенце.
— Гена, возьми! — командует Ваня. — Гена, на! Гена, на!
Ваня перекладывает полотенце из руки в руку, из-за чего кот мечется, то к одной, то к другой, пытаясь перехватить его. В конце концов Ваня раскладывает полотенце и накидывает на кота, накрывая его. Гена останавливается на несколько секунд, Ваня прикладывает палец ко рту, намекая Жене на то, чтобы тот молчал, и мужчина наблюдает за развернувшейся картиной. Ваня так искренне улыбается, наблюдая за тем, как кот осторожно шевелится под полотенцем, и Женя готов поклясться, что, если бы Вани не существовало, Женя бы сам его придумал, написав самый красивый портрет самыми яркими красками.
***
— Может, останешься? — спрашивает Женя, привалившись плечом к проёму между кухней и коридором. — Я постелю тебе на диване.
— Нет, я пойду, меня уже такси ждёт, — отказывается Ваня, вешая на плечо рюкзак.
На часах уже четыре утра, Ваня и Женя всё это время обсуждали всякую ерунду от батона до гондона, да, именно их, своих отцов, они мусолили очень долго. Ваня оказался вывернут перед Женей наизнанку, однако не смог рассказать о смерти сестры, и парень очень благодарен мужчине за то, что тот особо о Даше и не спрашивал. Однако Ваня понимает, что этот разговор неизбежен, но он надеется стать сильнее к тому моменту, когда ему будет необходимо рассказать Жене о Даше.
— Ладно, — пожимает плечами Женя. — Но если вдруг у машины отвалится колесо, или на улице начнётся ураган, или обвалится дорога, можешь вернуться. Мои двери всегда открыты.
— Договорились, — хохочет Ваня, завязав шнурки на кедах. — Тогда вернусь на пиво завтра.
— Приходи лучше на чай, — предлагает Женя. — У меня его целая куча.
— Окей, с меня тогда рошеновские батончики, — соглашается парень, протягивая Жене руку для рукопожатия. — Пока?
Ваня выглядит как смущённый школьник, которого только что поцеловала в щёку девочка, по которой он сох с первого класса. Женя, конечно, не его одноклассница и в щёку целовать он его не стал, правда очень хотелось, только хлопнул своей ладонью по его. Затем хлопнул задней стороной ладони по его костяшкам, позже сложил его пальцы в кулак и стукнулся своим кулаком с его, затем разжал Ванину ладонь, выставил её перед собой и сплёлся своим большим пальцем с его, помахав остальными, изображая крылья.
— Мне кажется, это покруче обычного рукопожатия, — говорит Женя. — Пусть это будет нашим жестом прощания и приветствия. Запомнил?
Нихрена Ваня не запомнил, но кивнул. Он обомлел, услышав Жениного предложение. У него теперь есть человек, с которым он может разделить секретное рукопожатие. Расскажи он это четырнадцатилетнему Ване, тот бы не поверил никогда в жизни.
— Напиши, как будешь дома, — просит Женя, открыв перед ним дверь.
— Да ты спать уже будешь, — отмахивается Ваня.
— Я подожду, — отвечает Женя. — Напишешь?
— Хорошо, напишу, — соглашается Ваня, понимая, что спорить, кажется, смысла нет.
— Тогда не прощаюсь, — говорит Женя, когда Ваня выходит в подъезд.
Парень нажал на кнопку вызова лифта, и, когда двери того открылись, он молча помахал мужчине на прощание, и тот ответил ему тем же. Когда двери лифта закрылись, Ваня увидел, что Гена снова выбежал в подъезд, а Женя, устало зевнув, даже ничего ему не сказал. Если бы Ваня не был в лифте прямо сейчас, он бы запрыгал от счастья.
Приехав домой, парень первым делом написал Жене, что он добрался. Вытащив телефон из рюкзака, он случайно зацепил батончик, подаренный Женей, и тот снова вывалился из места своего хранения.
— Что ты бегаешь от меня, думаешь, я тебя не съем? — держа шоколадку в руках, спрашивает Ваня.
Во второй Ваниной руке завибрировал телефон, оповещая о новом сообщении.
Евгений Пашкевич:
Отлично, ложись отдыхать. У тебя был тяжёлый день.
Ваня:
У тебя не легче. И тебе на смену через пять часов. Как проснусь, поставлю тебе свечку за здравие.
Евгений Пашкевич:
Ты всё-таки решил прислушаться к моему совету и сходить в церковь?
Ваня:
Обязательно. Это моё любимое место после Гарден Лейк.
Евгений Пашкевич:
Так себе вкус у тебя на заведения, конечно. Если бы ты пригласил меня на свидание, я бы не пошёл.
Ваня:
В твоём-то возрасте я бы не отказывался ни от каких свиданий.
Евгений Пашкевич:
Даже от тех, что проводятся в тюрьме?
Ваня нажимает на запись видео и отправляет Жене кружочек, в котором он звонко хохочет, вытирая слёзы, а в конце даже хрюкает от смеха. В ответ на это Ване прилетает уведомление о том, что Женя закрепил его видео в их чате.
Евгений Пашкевич:
Когда у тебя появится девушка, я скину ей этот кружок, пусть полюбуется.
Ваня:
Тогда скинь сразу в чат с самим собой.
Вероятно, когда Ваня выспится, то пожалеет, что написал это, но сейчас эти слова так рвались из него, что он не простил бы себе, если бы не написал их.
Евгений Пашкевич:
Как скажешь, Ванечка.
Ваня снова открывает запись видео, пьяно лыбится, целует объектив камеры, затем машет ему на прощание и тихо говорит:
— Спокойной ночи, Женечка! Пусть тебе приснится всё самое лучшее!
Евгений Пашкевич:
Я провёл с тобой весь день, пол ночи, и ты ещё хочешь поселиться у меня во снах? Избавь меня от этого, пожалуйста.
Ваню только что назвали самым лучшим. Он наконец-то подпрыгивает, едва не роняет телефон, но даже если бы уронил, его бы это не огорчило. Ване кажется, что его ничто не сможет больше огорчить, ведь у него теперь есть Женя.
Ваня:
Тогда самое худшее?
Евгений Пашкевич:
Лимонный гараж, что ли?
Ваня прыскает от смеха, вспоминая, как Женя перепутал их бутылки и отпил из его, затем понял, что сделал и, не желая заплевать стол и диван этим пойлом, принял-таки волевое решение проглотить пиво.
Ваня:
Да хоть что-нибудь. Спи уже, пожалуйста.
Евгений Пашкевич:
Спокойной ночи, Ванечка. Спасибо, что открылся мне, это очень ценно.
Ваня никогда в жизни столько не улыбался, смотря в экран телефона. Смешные тиктоки с котами не в счёт.
Ваня:
Тебе тоже спасибо. Я рад, что смог узнать тебя получше.
Ваня скидывает стикер танцующего динозаврика и блокирует телефон, завалившись на свою кровать. Мысли в голове носятся, как Гена по Жениной квартире, и Ваня всё никак не может уснуть, фантомно чувствуя Женины объятия.
Сегодня Ваня счастлив. Сегодня Ваня познакомился с Женей.