часть 20. Сначала — дыши (2/2)

Чонгук поднял руку, жестом пригласив её за столик. Она подошла молча, села на стул напротив, не снимая лёгкую куртку. Несколько мгновений тишины между ними висели так, будто за этими секундами стояли месяцы.

Он первым нарушил молчание.

— Привет.

— Привет, — почти шепчет она.

Чонгук отвёл взгляд, провёл ладонью по столешнице и сдержанно спросил:

— Сонбёль, я думал над твоими словами. Над всем этим… Над тем, что теперь между нами. Давай решим всё мирно. Мы же взрослые люди. Может чай? Или кофе?

— Нет, — ответ прозвучал холодно, но в нём уже сквозила дрожь. Она не пришла за кофе. Она пришла за ответом. За надеждой.

Он кивнул едва заметно. Не стал настаивать. И, немного помолчав, перешёл к главному:

— Я помогу тебе. Финансово, морально — как смогу. Любые расходы: питание, врачи, одежда — ты ни в чём не будешь нуждаться. И он — или она — тоже. Я обещаю.

— Стоп. — её голос сорвался. — Ты хочешь деньгами заглушить своё отсутствие? Ребёнку нужен отец. Нужен рядом. Как и мне.

Он вздохнул. Тяжело, почти с глухим стоном. Глаза, наполненные напряжением, на мгновение закрылись.

— Я не могу быть рядом, Сонбёль. Пойми… Я влюбился. Без памяти. До дрожи, до тумана в голове, до того, как невозможно не думать о ней каждую секунду. Я не могу остаться там, где ничего не чувствую. Я бы солгал тебе, если бы сказал, что постараюсь. Я не хочу жить ложью. Ни с тобой, ни с ней.

Сонбёль резко подалась вперёд, голос стал громче — острее, как лезвие.

— Ты подлец! Ты оставляешь меня одну! Уходишь к какой-то незнакомке, только потому, что она новенькая и сладкая на вкус!

Лица обернулись. Даже женщина с пирожным подняла брови. Парочка в углу замерла. Чонгук тихо, сквозь зубы, процедил:

— Сонбёль, пожалуйста… прекрати. Ты знала, что между нами ничего не будет. Ты сама это говорила. С самого начала. Не было любви, не было обещаний. Мы просто… были. И всё. Теперь всё по-другому.

— Я люблю тебя, Чонгук. Ты не понимаешь? У нас будет ребёнок! Мы должны быть вместе!

Он сжал кулаки. В горле пересохло.

— Я не могу принять твои чувства, Сонбёль. Прости. Я останусь в жизни ребёнка. Я не отказываюсь. Но сердце моё — не с тобой. Это было бы предательство. Не только Наён, но и тебя. Ты заслуживаешь того, кто будет любить тебя — по-настоящему. А не держать из чувства вины.

Она резко вскочила, стул заскрипел по полу. Глаза полные слёз, но не от боли — от ярости. Словно последнее, за что она цеплялась, вырвали из рук.

Она побежала к выходу, почти вслепую. Чонгук вскочил и вышел следом. На улице воздух был холодным, как пощёчина. Он догнал её уже у угла здания, осторожно коснулся её локтя.

— Сонбёль, стой. Пожалуйста, остановись.

Она замерла. Не обернулась. Он сам повернул её к себе.

— Прости, — сказал он тихо, глядя в глаза. — Прости, если сделал тебе больно. Но я не тот, кто тебе нужен. Я не сделаю тебя счастливой, понимаешь?

Она дрожала. Курточка почти не грела. Губы подрагивали, и всё её тело говорило: останься хотя бы на мгновение.

Она уткнулась в его грудь. Не целуя. Не требуя. Просто — словно пытаясь в последний раз запомнить, как он пахнет, как держит.

— Я должен ехать, — прошептал он, отстраняясь, но не отпуская руку.

Он достал из внутреннего кармана конверт.

— Возьми. Тут достаточно. И звони, если понадобится ещё. Я рядом. Только не так, как ты надеешься.

Он отдал ей конверт, осторожно вложил в ладонь и отпустил. Она не пошла за ним, а он шёл по улице, не оборачиваясь. И всё равно чувствовал — она смотрит ему вслед.

А внутри — снова камень.

Он всё сделал правильно.

Но почему больно?

Он не знал, куда ехать — не сейчас. Не тогда, когда внутри ещё дрожит остаточное эхо от разговора с Сонбёль, и сердце не отпускает ощущения, будто ступаешь на край. Но увидеть её… хоть на секунду. Хоть в дверном проёме. Хоть краем глаза — нужно было как воздух.

Он ехал быстро. Машина почти скользила по улицам, но сам он — будто застыл внутри времени, в состоянии между решимостью и страхом. Когда здание аптеки показалось впереди, сердце сжалось. Он знал, что она на смене. Знал, что нельзя — не сейчас, не с этим камнем в груди, но всё равно приехал.

У обочины он врезался в тормоз, вздохнул, вытянул из кармана мятую пачку сигарет, но, повертев, отложил обратно. Не сейчас. Он не позволит себе подойти к ней с запахом дыма — не к её шее, не к губам, не к пальцам, которые так сладко касаются его щёк, когда она думает, что никто не видит.

Аптека была почти пуста. Только где-то в углу женщина в маске бродила у витрин с витаминами, и приятная тишина наполняла светлое помещение. Белые полки, лёгкий аромат лекарств, стеклянные банки, приглушённые звуки кондиционера.

И — она.

Стояла у нижней полки, на корточках, пересчитывая упаковки с мазями, что-то переписывала в блокнот. Юбка едва прикрывала колени, и каждый наклон делал её ещё короче. Он замирает на мгновение у входа, почти не дыша. Какое же это мучение — любить до боли, до пульса в горле.

Он подходит. Тихо. На цыпочках. И ловко хватает её за бока — резко, но нежно.

Наён взвизгивает, почти подпрыгивает, едва не опрокидывая коробку, и резко разворачивается, но, почувствовав тепло, запах, его дыхание, сразу узнаёт.

— Чонгук!

Щёки вспыхивают.

Она оборачивается и сразу врезается в его грудь, пряча улыбку в ладонях.

— Ты с ума сошёл? Я же могла тебя ударить!

— Стоило бы, если бы я был кем-то другим. Но я — тот, кого ты так нежно ждала всё утро.

— С чего ты взял? — хихикает она, уткнувшись носом в его футболку.

— С твоей улыбки. И с того, как ты тут мило попой крутила. Ты знаешь, как сводишь меня с ума, когда в юбке на корточках? Это пытка.

— Ты просто извращенец.

— Я — преданный извращенец, целиком и полностью твой.

Она хохочет, чуть приглушённо, опасаясь, что их услышат.

Он ловит её за талию, прижимает ближе, не желая отпускать.

— Я кое-что хотел предложить.

— Ох, звучит подозрительно.

— Сегодня вечером, после смены. У меня есть идея. Не спрашивай. Просто надень что-нибудь удобное. И тёплое.

— Ты приглашаешь меня… на свидание? — щурится она, стараясь понять.

— Да. И нет. Скорее — на разговор. Но с элементами поцелуев.

Он улыбается, но внутри всё наэлектризовано. Он не сказал главного. Не посмел. Не здесь. Но сегодня вечером — в тишине, наедине — он обязан сказать.

Он решился. Он пригласит её к себе. Он посадит её на кухонный стул, сам нальёт чай, и без лишних слов — честно, в глаза, без пауз — расскажет всё.

Каждое слово.

Каждую деталь.

Он не простит себя, если соврёт.

Она заслуживает правду.

А дальше… как будет.

— Ну ладно. Только если поцелуи действительно будут. — улыбается она, дразнясь.

Он опускает голову ниже. Губы касаются её скулы, потом щеки, и наконец — в уголок губ.

— Будут. Сначала — нежно. А потом…

— Не начинай! — шепчет она, сгорая от смущения.

— Слишком поздно, — хрипло, почти мурлыча, отвечает он, — ты уже попала в ловушку.

Он целует её. По-настоящему. Глубоко. Жадно. Так, как будто сегодня — последний раз. Она отвечает. С первой секунды, с первой дрожи в пальцах. Уже не думая, что за витриной люди, а над ними камеры.

Он прижимает её ближе, его рука скользит под поясницу, её ладонь — в его волосы. Губы слились, дыхание смешалось, их мир сузился до одной аптеки и двух сердец.

— Эм… Простите?!

Они отскакивают друг от друга, как пойманные школьники.

На пороге служебной комнаты стоит госпожа Им — в белом халате, с блокнотом в руке и выражением лица, которое способно остановить даже линейку витаминов от работы.

— Если вы хотите устроить терапию страстью, — произносит она сухо, — я могу временно освободить вам отдел офтальмологии. Или записать вас на приём.

Наён краснеет до ушей. Чонгук притворно кашляет и виновато хмурит брови:

— Спасибо, госпожа. Но… эм… мы уже почти закончили.

— Я очень надеюсь, что речь идёт о разговоре.

Наён задыхается от смеха, пряча лицо в ладонях, а Чонгук, покраснев не меньше, отступает назад, кивая:

— До вечера. Ты не сбежишь.

— Попробуй догони.

И снова её взгляд. Этот, любимый, который он боится потерять. Сегодня он скажет всё.

По-настоящему.

Он вышел из аптеки с тем чувством, будто держал дыхание слишком долго — теперь, наконец, мог выдохнуть. Лёгкие сжались в груди, как будто что-то горькое застряло под рёбрами и не отпускало.

На улице сгустилось.

Солнце будто устало пробиваться сквозь затянутое серым небо, и город — тот самый, что днём блистал шумом, огнями и клумбами у витрин — стал похож на черновик: блеклый, неразборчивый, влажный.

Он вытащил из кармана сигарету.

Щелчок зажигалки.

Первый вдох.

Дым резанул горло — привычно, жёстко, как пощёчина.

Он стоял у угла здания, спиной к ветру, вдыхая холодный табачный дым, и чувствовал, как с неба начали падать редкие, но колючие капли. Та самая весенняя морось, не ливень, но всё равно проникает под воротник. Она будто повторяла состояние его мыслей — размытые, мелкие, но такие липкие.

Мысль билась в голове, пульсировала в висках, будто требуя подтверждения. Но сердце — сжималось. Он знал, как может быть. Знал, что в её глазах промелькнёт боль. Может, недоверие. Может… конец.

А может — понимание.

Он затянулся снова, затушил окурок о бордюр и отбросил в урну. Посмотрел на небо. Оно было бездонным — даже в хмурости.

Надо было ехать.

Надо было сорваться, выйти из тумана. Машина. Скорость. Трасса.

Где всё просто: газ, тормоз, поворот.

Где нет «если», «прости», «не бросай».

Где он — сам себе ответ.

Он сел в машину. Пальцы чуть дрожали, когда обхватывал кожаный руль. Двигатель завёлся с рыком, как будто сам хотел сорваться вперёд. И он дал ему волю. На окраину. В сторону любимой заброшенной промзоны, где тренировались перед заездами. Где можно не тормозить. Где можно рвануть так, что изнутри выйдет всё: злость, страх, предчувствие боли.

Сегодня он выложится.

Сегодня он — выпустит всё.

А потом…

Потом вернётся.

И всё скажет ей.

***

Он гнал. Не просто ехал — летел. Двигатель рычал так, будто рвался изнутри. В ушах — гул резины по асфальту, в груди — качающееся, разогнанное сердце, которое не могло утихнуть с того момента, как он вышел из аптеки. Руки сами крутили руль, тело знало трассу, как собственные жилы, а мысли сливались с шумом воздуха за стеклом. В этом безлюдном промрайоне не было ни машин, ни света, только блики фар вырывали из тьмы куски пыльных бетонных стен, проржавевших ворот, и чёрные, как бездна, окна складов.

Здесь — только он, рёв мотора и остатки бешенства, которое всё ещё жилo в пальцах. Каждый поворот — как удар. Каждое ускорение — как выдох ярости. Он вылетал из виражей с такой скоростью, будто хотел оставить весь этот грёбаный хаос за собой.

Беременность.

Правда, которую надо рассказать.

Он зажал руль так, что побелели костяшки, выжал газ, машина взвизгнула резиной и резко рванула вперёд, в тёмный проезд между ангарами.

И тут — звонок.

Громкий. Резкий. Как выстрел.

Он вздрогнул.

Машина повела — он среагировал молниеносно, тормоз — сцепление — рывок влево — и развернул корпус почти на 180, визг тормозов ударил по ушам, по асфальту прошлись дымящиеся полосы резины.

Он замер.

Мотор — на вздохе.

Пальцы дрожали.

А экран телефона мигал ярким белым: Юнги.

Он схватил, не думая, поднёс к уху, дыхание сбивалось, будто кто-то ударил по диафрагме.

— Алло.

— Чонгук, гараж. — голос Юнги был хриплым, отрывистым.

— Что? Что с ним?!

— Он горит.

— Ч… что ты сказал?!

— Горит, блядь! Пожар, мать его! Полыхает! Уже вызвал пожарных, все парни едут сюда, ты слышишь? Мчи сюда.

Словно в одно мгновение — всё исчезло. Все мысли, страхи, даже о Наён — вытеснены одним.

Гараж. Там не просто железо. Там душа, история, там мечта. Его додж. Проекты. Инструменты. Труд всех ребят. Всё.

Он бросает телефон на пассажирское сиденье, срывает тормоз, врубает заднюю, разворачивается, рвёт машину вперёд так резко, что её сносит на гравий. Не важно. Главное — лететь. Скорость растёт. Улицы пролетают мимо, как кадры плёнки, стекло дрожит от давления, а сердце — как мотор на последних оборотах. Он не чувствует тела. Только жгучую, разрывающую злость и страх.

Если хоть часть сгорит…

Если его машина…

Если их чертежи, их вложения, их кровь и пот…

Если Юнги пострадал…

Голова не выдерживает.

Огонь. Внутри и снаружи, который жжёт одинаково.