V. "Итальянская забастовка" (1/2)
По комнате, явно не в себе, носился Вильдэрин, разбрасывая немногие оставшиеся здесь вещи, выгребая их из сундуков, опрокидывая шкатулки, переворачивая подушки. Он что-то шептал и выглядел совершенно безумным и потерянным.
— Вильдэрин?.. — тихо позвал Аданэй, чтобы не испугать его.
Юноша был к нему спиной и так же, не оборачиваясь, отозвался — отчаянно дрожащим и очень несчастным голосом:
— Айн? Я никак не могу найти его, Айн… Мой гребень… Я его потерял. Как я только мог?.. Нигде не могу найти… Тебе он не попадался? Мой гребень с бирюзой?..
Парень посмотрел в зеркало, и в нем, как когда-то давно, столкнулся взглядами с Аданэем. Замер. Затем на несколько мгновений прикрыл глаза, а когда открыл, то лицо его изменилось. Он больше не выглядел безумным. Он понял. Вспомнил, кого на самом деле видит. И что это уже не его прежде доверенный слуга.
Горестная складка между бровей разгладилась, уголки губ слегка приподнялись, отчаяние и смятение покинули взгляд, и он стал невозмутимо-холодным. Расправив плечи, Вильдэрин медленно обернулся и так же медленно и низко поклонился. Выпрямившись, опустил ресницы и уставился в пол.
— Молю твоего прощения, Великий царь, за беспорядок, который я устроил, и за мое неподобающее поведение. Я тотчас же все уберу и больше не допущу подобных ошибок.
— Вильдэрин, чем я могу тебе помочь? — не поддержал Аданэй его игру. — Я могу тебе хоть чем-то помочь? Только скажи.
— Благодарю за твою заботу, Великий, — все так же ровно и не поднимая глаз, отвечал юноша, — но я бесконечно счастлив тем, что у меня уже есть, и не смею просить ни о чем большем.
— Прекрати! — нахмурился Аданэй и плотно закрыл дверь: это должно остаться только между ними двумя, а случайно проходящим, если таковые будут, незачем слышать, как царь оправдывается перед рабом. — Ты знаешь, о чем я говорю. Я виноват перед тобой, и если сейчас могу что-то для тебя сделать, то я сделаю, только скажи.
— Я буду очень признателен и безмерно счастлив, если ты простишь меня за устроенный беспорядок, повелитель, — тупо повторил он. — Это все, чего я могу желать.
— О боги, Вильдэрин! — воскликнул Аданэй, раздраженный его поведением. — Не нужно этого притворства! И прости меня, пожалуйста, я совсем не хотел тебя обманывать и не хотел причинять тебе страданий, мне пришлось. Ну скажи, что прощаешь меня!
— Я прощаю тебя, Великий, — с прежней невозмутимостью произнес юноша, не шелохнувшись и все с той же холодной покорностью глядя в пол.
Аданэй растерялся. Вот, казалось бы, Вильдэрин произнес слова прощения, да только ясно же, что это не то прощение, что он просто выполнил приказ и сказал то, что царь велел ему сказать. И ведь не придерешься!
Прикидывая, как дальше повести беседу, Аданэй принялся молча его разглядывать. Несмотря на склоненную голову и опущенные ресницы, было заметно, что веки юноши все еще припухшие и потемневшие от слез. Украшений на руках и шее был только необходимый минимум, и подобраны они были без обычной для него тщательности. Волосы, заплетенные в одну тугую толстую косу, обвитую позолоченной спиралью, выглядели аккуратно, но все-таки прическа была слишком проста для него, что позволяло предположить, что, будь его воля, сегодня он вовсе не стал бы заплетать волосы. Но ему, конечно, не позволили, и отгоревать его утрату не дали, ведь такой раб предназначался для украшения дворца, а не для того, чтобы валяться непричесанным и заплаканным на своем ложе.