Часть 10 (1/2)
Рассвет всегда нравился Алану. Он всегда видел в этих ярких и приветливых мазках оранжевого и розового на небе что-то живое, нечто доступное для каждого, стоит лишь протянуть руку, и игривые краски сами потянутся к тебе, награждая тёплыми ощущениями. Казалось, он почти забыл о Картере, задумавшись и разглядывая небо. И свои вопросы, и его ответы — всё смешалось для омеги воедино. Не хотелось ни разговаривать, ни плакать… даже дышать не хотелось.
Только лишь неласковый голос костра трещал в ушах, но и он нисколько не мешал Алану устремить глаза в небо, что его светлые ресницы почти пропадали на свету, как будто их никогда и не было. Он чувствовал себя свободно и почти, почти был готов напасть на Картера в ответ в течение тех недолгих секунд, пока он обдумывал то, что сказал альфа, вздыхая и чуть ли не дрожа от унижения и какой-то непонятной самому омеге злобы.
— Прости, омега. Обычно я не бываю таким, — даже не поворачивая головы, тихо начал альфа, — мне просто тяжело об этом говорить. Льюис, Льюс, Льюис… Знаешь, как тяжело каждый день просыпаться, видя перед глазами его?
Алан промолчал. Он не мог сочувствовать Фрэнку. Не после всего.
— Не молчи, я ведь вижу, что и у тебя на душе несладко. Я рисую, рисую. Смотрю потом на свою же мазню и постоянно думаю про себя: «А зачем?», ведь, понимаешь, моя жизнь — это он, а его нет. И нет его не потому, что он умер, что было бы для меня легче — и принять, и понять, как мужчине, как альфе, не прыгнул с крыши, как бедный и нелюбимый муж. Нет же, прыгал по хуям, понимаешь?! И ведь, сука, такое позорище пришлось скрывать и терпеть и даже не оформить развод. Не хочу огласки, от вас, журналюг, уже тошно становится. Хоть я, может, не так уж и популярен, но ваша куриная богема в прокуренных клубах перемоет мне все кости, если не позарятся на мясо, как стервятники. Стыдно, понимаешь?
— Нет, не понимаю.
— А чего ж тогда запах прячешь альфий? — Фрэнк усмехается, поворачиваясь к омеге, — Он тоже прятал. И всё от меня. Видно, стыдно было каждый раз приходить с моей меткой, но не с моим запахом. И знаешь, открыло как будто второе дыхание. Я выбирал всё новые и вершины, рисовал женщин, мужчин, по горам поездил, травку покурил и даже переспал с альфой. Оторвался по-мужски. Легче не стало. Омега для альфы, свой омега, помеченный, всё равно, что папкин запах в детстве. Чувствуешь, слышишь, что родное. А когда нет, плачешь. И отец не спасает, и даже дяди-омеги. Всё равно папка нужен.
Алану нечего было сказать. Он попросту достал сигареты из кармана и закурил. Тяжки давались легко, и клубки дыма красиво распределялись по воздуху, когда Алан запрокидывал голову назад, выдыхая прямо в небо, к уже алеющему от солнца небу.
Фрэнк подошёл к омеге и сел рядом, почти соприкасаясь с ним коленям. Флорес вздрогнул, но не отсел. Шумно выдохнув, он посмотрел альфе в глаза и протянул новую сигарету, почти бросая её на ладонь альфы, лишь бы не прикоснуться к нему рукой.
Флорес больше не носил затычки для носа и чувствовал кислый запах горечи, витавший вокруг альфы, горько витавшего над его фигурой из-за обострённых чувств.
— Надеюсь на твою порядочность, омега. Не пиши об этом, я не тот, кто прощает, даже омег.
Алан лишь фыркнул.
— Не хочу говорить, что не все омеги такие. Всё равно не поверите.
Фрэнк фыркнул и протянул ноги вперёд, делая затяжку и выдыхая в сторону.
— А с тобой что, омега? Почему травишься? — глазами ловя взгляд омеги и выкуренную сигарету, спросил он, — я слышу, что ты помечен и горечь противную, но ты не вдовец, сильно молод, да и кольца на пальце нет.
— Я не думаю, что это ваше дело, — парень отвёл взгляд от альфы, — вы не хотите это знать.
— Ты прав, мне глубоко наплевать. Может, я циник, но омежьи страдания всегда казались мне розовыми соплями с этими «любит-не любит», не купил сумку и прочее. Не умеете вы ни любить, ни даже страдать. Не знаю, какой у тебя повод, парень, но не будь дураком, вернись к парню, он наверняка тебя любит.
— Меня изнасиловали.
Они оба замолчали. Фрэнк шумно выдохнул, а Алан усмехнулся, посмотрев на альфу.
— Ты это, извини меня, омега. Я… чёрт, я не думал,
— Ты первый, кто об этом узнал, — голос Алан задрожал, и горячие слёзы потекли по его щекам от нервов, смущения и сам Бог знает из-за чего.
Алан бросил сигарету на траву, и, уперевшись локтями на собственные колени, закрыл лицо руками и позорно разрыдался. Перед альфой. Сильный, самостоятельный омега сидел и как ребёнок плакал от обиды, несправедливости и облегчения.
— Я не хотел, правда, — Фрэнк хотел было приобнять омегу и попытаться успокоить, но не решился, скрепив руки в замок и смотря на ботинки на своих ногах, — ты тоже первый… ну в смысле узнал про Льюиса. Мне жаль, омега, я не хотел обижать тебя.
Алан поднял на него взгляд и некрасиво вытер слёзы кулаками.
— Не ври, Картер, тебе не жаль. Не может быть жаль. Ты упиваешься только собой, своей болью и отомстил мне за него, твоего омегу. Но я — не он. Жизнь не крутится вокруг тебя и твоей боли. Ты просто забыл, что есть другие люди, которым больно, обидно, грустно, и это тоже омеги. Представь себе, Картер, твоё «омега» говорит о том, что тебе не жаль, ты даже не считаешь меня за человека.