Часть 26. Осуди меня (2/2)

Внезапно за дверью прозвучали тяжелые шаги сапог, приближающиеся к двери. Вай на мгновение замедлила ритм, инстинктивно прислушиваясь к происходящему в коридоре, но тут же ощутила, как пальцы Кейтлин впиваются в ее плечо.

– Продолжай, продолжай! – срываясь выдохнула она.

Ее собственная рука скользнула вниз, к пульсирующему клитору, чтобы усилить и без того невыносимое напряжение. Ощущая, как тело Кейтлин вот-вот достигнет пика, Вай словно по щелчку отключилась от всего мира. Звуки за дверью, тюремная реальность - все это растворилось, уступив место единственному процессу, о котором она мечтала все эти долгие недели. Она чувствовала, как обильная смазка Кейтлин уже стекает по ее собственным бедрам, капая на сиденье стула, и это пробуждало в ней дикое, первобытное желание растянуть этот миг до бесконечности.

Вай ловила каждый ее тяжелый, срывающийся выдох, каждый судорожный вздох, наслаждаясь этой беззащитностью, этой полной властью над ее наслаждением. И вот, наконец, эти звуки слились в один долгий, пронзительный, срывающийся крик, когда тело Кейтлин выгнулось в последнем, мощном спазме, а затем бессильно обрушилось на Вай, все еще сжимая ее изнутри пульсирующими судорогами. Вай не спешила покидать ее тепло, позволяя себе оставаться внутри как можно дольше, продлевая эти последние секунды их временного слияния.

Она оставила дорожку теплых, почти невесомых поцелуев на влажной коже Кейтлин, крепко удерживая ее в своих объятиях, как будто силой одной лишь воли могла остановить неумолимый ход времени. И в этой тишине, нарушаемой лишь их выравнивающимся дыханием, ее накрыло осознание, тяжелое и неоспоримое: кажется, она окончательно и бесповоротно влюбилась.

Но что теперь делать с этим? Следовать уже заготовленному сценарию - отключить сердце, заставить ум работать с ледяной ясностью и прямо сейчас, пока еще есть силы, выложить Кейтлин всю чудовищную правду? Признаться, что она решила взвалить на себя вину Джинкс, разом уничтожив то хрупкое, едва зародившееся чудо, что только что вспыхнуло между ними?

Или, поддавшись этому физически ощутимому, опьяняющему чувству полного счастья рядом с ней, промолчать? Промолчать сейчас, промолчать на суде, позволив течению жизни решить судьбу сестры, предав ее во имя своей собственной, эгоистичной надежды? Оба пути виделись ей теперь неправильными, ведущими в разные, но одинаково безрадостные пропасти. Неужели не существовало хоть какого-то, даже самого призрачного, третьего выхода?

– У нас мало времени, – тепло произнесла Кейтлин, оставляя на губах Вай нежный поцелуй.

– Останься, пожалуйста, – вырвалось у Вай шепотом, полным непрошеной мольбы, и ее руки инстинктивно сильнее притянули Кейтлин к себе.

– Я думаю, у нас будет еще куча времени, чтобы побыть наедине, – Кейтлин коснулась кончиком носа ее щеки. – И все же надеюсь, в более… романтичной обстановке.

Горло Вай сдавил огромный, подступающий ком отчаяния, не позволивший ей издать ни звука. Она могла лишь бессильно наблюдать, как Кейтлин плавно поднимается с ее колен, разрывая их объятия, и начинает одеваться. Для нее в этих движениях не было ничего, кроме практической необходимости - скрыть следы близости, и вернуть ситуации видимость законности, пока их не застали врасплох. Но для Вай каждый ее жест, каждое застегивание пуговицы на измятой рубашке было гвоздем в крышку ее гроба.

С каждой секундой, когда тело Кейтлин вновь скрывалось под слоями «правильной» ткани, для Вай это означало лишь одно: последняя счастливая ночь в ее жизни бесповоротно подходила к концу. Поэтому, наверное, ей действительно не оставалось ничего иного, кроме как безмолвно последовать ее примеру. Натянуть собственную одежду, грубую и пропахшую тюрьмой, и сделать вид, что последний час в этой комнате был посвящен не слиянию душ, а сухому, формальному допросу адвоката и ее подзащитной. Притвориться, что ее мир не перевернулся с ног на голову, а сердце не разорвано на части выбором, которого невозможно избежать.

– Кейт, насчет того, что ты сказала… – голос Вай прозвучал тихо, но с той самой сталью в глубине, что появляется, когда решение уже принято и пути назад нет.

Кейтлин вопросительно повернулась к ней, застыв с последней пуговицей в пальцах.

– Знаешь, лучше присядь, наверное, – мгновенно подорвавшись со стула, выпалила Вай, уступая место.

Та бросила на нее настороженный взгляд, но не стала перебивать. Мысли в голове Вай и так едва складывались в нечто, напоминающее связную речь. Не в силах выдержать растерянности в глазах Кейтлин, Вай отвернулась, запрокинув голову к потолку, и издала протяжный, тяжелый выдох, полный безысходности, отбивая ногой дробь по бетонному полу.

– Я понимаю, насколько отвратительно это сейчас прозвучит после всего произошедшего… – начала она. – И ты наверняка подумаешь, что я просто воспользовалась тобой. Твоей заботой, добротой… твоими чувствами ко мне. Но это не так.

– Вай? Что происходит? – приглушенно спросила Кейтлин.

Вай обернулась к ней, и их взгляды встретились - ее собственный, полный бездонного отчаяния, и ясные голубые глаза Кейтлин, в которых уже читалось смятение. Не зная, как иначе выразить всю разрывающую ее изнутри любовь и вину, она в один порывистый шаг приблизилась и опустилась перед ней на колени, обхватив ее холодные руки своими.

– Я прошу тебя, выслушай меня и пойми, – голос Вай дрожал, срываясь на шепот. – Я думаю… Нет, я знаю, что Джинкс убила Силко. Ты помнишь… я с самого начала говорила тебе, что буду защищать ее любой ценой.

– Что ты хочешь сказать? – прошептала Кейтлин, мечась по лицу Вай остекленевшим от набегающих слез взглядом.

Она все поняла. Кейтлин всегда понимала с полуслова. И это осознание жгло горло Вай еще сильнее. Ее руки затряслись, а на глазах выступила горячая влага.

– Я возьму всю вину на себя, Кейт, – выдохнула Вай, ощущая, как невыносимо начинают гореть ее легкие.

Кейтлин замерла, ее взгляд врезался в Вай, и в этот момент он стал совершенно чужим - безумным, наполненным коктейлем из разочарования, леденящей тревоги и бездонного отчаяния. Она не моргала, просто смотрела, медленно, неосознанно, качая головой из стороны в сторону, словно отказываясь принять услышанное.

– Я прошу, не смотри так, будто я сломала тебя, – срываясь произнесла Вай, сжимая руки Кейтлин еще сильнее.

– Ты не сделаешь этого, – монотонно произнесла Кейтлин, будто это была аксиома, не подлежащая обсуждению.

– Кейт… я не могу поступить иначе… – прошептала Вай, припадая лбом к ее коленям, в отчаянной попытке спрятаться от приговора в ее глазах.

Она боялась поднять голову и увидеть, что Кейтлин уходит, что ее силуэт растворяется в дверном проеме навсегда, оставляя после себя лишь пустоту, которую ничем не заполнить. Но вместо этого Кейтлин мягко, но настойчиво высвободила свои дрожащие руки, и сама обвила ими лицо Вай, заставляя поднять его. Ее губы тряслись, по щекам струились горячие, соленые дорожки. Но ее взгляд… он оставался стеклянным и отстраненным, словно это не Вай извинялась перед ней на коленях, а она сама стояла на краю пропасти.

– Ты не сделаешь этого, Вай, – твердо повторила она. – Потому что твоя сестра не убивала Силко, – она крепче сжала пальцами ее лицо, не позволяя отвернуться. – Я убила его.

Как там говорится? «Яблоко от яблони недалеко падает»? Так вот, в случае с Кейтлин оно, кажется, откатилось на несколько тысяч километров от родительского древа. Ведь в ее семье чувствам никогда не позволялось быть чувствами. Вернее, они, конечно, были разрешены, но лишь в строго очерченных рамках, и Кейтлин никогда, с самого первого вздоха, в эти рамки не вписывалась. Она ощущала все с мучительной, сверхъестественной остротой, будто ее кожа была содрана, обнажая голые, дрожащие нервы миру. Первая, наивная влюбленность в школе, что вспыхнула ярче пилтоверских огней и была растоптана с такой небрежной жестокостью, разбив не только сердце, но и саму веру в людей. Или та всепроникающая, удушающая несправедливость, что сочилась из каждой щели сияющего города, отравляя воздух, который, казалось, никто, кроме нее, не чувствовал. Другие не замечали, делали вид или, что страшнее, и впрямь были неспособны ощутить этот гнилостный смрад лжи и равнодушия. А Кейтлин не могла просто смотреть, и мириться с этим, будто так и должно быть. Будто боль - это норма, а ярость - дурной тон. Эта врожденная, невыносимая чуткость к фальши и жестокости была не даром, а проклятием, с которым ей предстояло прожить всю жизнь, не зная, что с ним делать.

– Со мной что-то не так. Не «случилось» - это было всегда. С самого начала. Я родилась с этой пустотой внутри, с этой... всепоглощающей грозой. С постоянным, низкочастотным гулом, становившимся ревом, когда я видела несправедливость, ложь, безнаказанное зло. Мои родители... они чувствовали это. Они не видели во мне дочь - они видели бомбу замедленного действия. И вместо того, чтобы попытаться понять этот шторм, они решили его... заглушить. Все мое детство - это история про баночки с таблетками. Желтые, чтобы успокоить тревожность. Синие, чтобы подавить импульсы. Белые, чтобы выровнять настроение. Они превратили мою внутреннюю бурю в плоский, безжизненный ландшафт. Я была идеальным, послушным зомби. Но они не убили монстра. Они посадили его в клетку. И годами он сидел там, отравленный химией, но живой. Живой и ненавидящий. Я стала адвокатом, потому что это была единственная законная отдушина. Я могла сражаться, могла быть голосом для тех, у кого его нет, могла чувствовать эту... мощь в зале суда. Но этого было недостаточно. Я все еще была в оковах. Все еще на таблетках. А потом... потом я решила остановиться, и просто посмотреть, что будет. Я хотела почувствовать себя живой хоть на мгновение. И в этот момент жизнь подкинула мне очередное испытание. Мой подзащитный. Тихий, запуганный парень, которого подставил настоящий монстр. Бездушный, богатый ублюдок, который насиловал, калечил, уничтожал жизни и всегда выходил сухим из воды. У меня были доказательства. Я знала, что он должен оказаться за решеткой. И он знал это. Поэтому тогда, два года назад, когда я только взялась за дело, он сам вышел на меня - полный решимости, как всегда, заразить своей гнилью каждую ступень в этом процессе любыми способами. Сначала это была почти дружеская беседа, где он преподнес просьбу о моем молчании как нечто взаимовыгодное. Когда это не сработало, в ход пошли более настойчивые методы, уже похожие на него: письма с угрозами, предупреждения. Но и это не давало плодов. Я продолжала бороться, продолжала отдавать все силы, чтобы следствие заинтересовалось им, даже после вынесения приговора. Поэтому последней его тактикой стали попытки купить меня. Но он ошибся, думая, что деньги что-то значат. Я прекрасно осознавала: такой, как он, не будет просто ждать, когда возмездие снизойдет на него. Поэтому я решила действовать первой. Принять это решение было настолько легко, будто оно жило во мне с рождения. Особенно после того, как моего подзащитного убили в собственной камере по его прихоти. Так, я первый и последний раз согласилась играть по его правилам, придя на личную встречу с ним в тот вечер. Я знала: он убьет меня, если я не сделаю это первой. И я сделала. Я подошла к нему. Он узнал меня, надменно улыбнулся, спросил о чем-то отвлеченном, а я посмотрела на него - на это воплощение всей гнили этого мира, погубившей тысячи людей, и не сказала ни слова. Мне нечего было ему сказать. Было несколько точных, быстрых движений. Он даже не понял, что произошло. Он просто упал. И когда я смотрела, как его тело поглощает густая кровь, я не чувствовала ужаса. Не чувствовала паники. Я впервые за все время чувствовала... покой. Гроза внутри меня утихла. Гул прекратился. И тогда я подумала, что все кончено, что я наконец свободна. Но... знаешь, что самое страшное? Не всплески ярости. Не адреналин, не страх быть пойманной. Самое страшное - это тишина. Просто... пустота. Как черная дыра внутри. И ты думаешь: «Ну вот, это должно было что-то изменить. Я должна была что-то почувствовать - облегчение, торжество, хоть что-то». Но нет. Тишина. И этот голод никуда не уходит. Он просто ждет следующего раза. И ты понимаешь, что это никогда не закончится. Что ты не будешь счастлива, когда получишь дом, семью, ребенка. Потому что это не про внешние вещи. Это дыра в душе, которую нельзя ничем заполнить. И ты продолжаешь кидать в эту бездну все, что можешь: алкоголь, деньги, секс, одобрение... в надежде, что однажды на дне что-то щелкнет и ты наконец почувствуешь себя сытой. Живой. Нормальной. Но этого не происходит. И никогда не произойдет. По крайней мере, я так думала, пока не встретила тебя. Это не была случайность, Вай, и я надеюсь, ты это понимаешь. Все, чего я хотела, - сделать так, чтобы никто не понес наказание за его смерть. Но вышло иначе: в погоне за тем, чтобы загладить вину прошлого, я нашла человека, рядом с которым эта всепоглощающая дыра затягивается. Я почувствовала целостность. И поняла: ты единственное, что может меня спасти. Единственное. И этот ужас, что я могу тебя потерять, стал больше, чем любой другой страх. Больше страха смерти. Больше страха наказания. И тогда я начала делать все, чтобы спасти тебя. Все. Потому что альтернатива - не просто одиночество. Альтернатива - возможность существовать. Вернуться в эту пустоту. И ради того, чтобы не прийти к ней, ты совершишь самое немыслимое, и назовешь это спасением. Я долго бежала от слова «чудовище». Носила маску милой, правильной девочки. Пока не поняла: быть чудовищем - значит быть свободной. Все правила, все эти «нельзя» и «аморально» - они для них. Для тех, чьи чувства, чья любовь - это слабый огонек, который можно потушить одним дуновением. Моя любовь и мои чувства - это лесной пожар. Они очищают землю, чтобы могло вырасти что-то новое. Да, они сжигают ее дотла. Но на пепелище можно построить новый мир. Свой мир. Так кто я? Чудовище, несущее разрушение? Или творец, создающий новую реальность? Разницы нет. Я перестала ее видеть. И сейчас, после всего, что я тебе рассказала, ты вправе осудить меня. Но не притворяйся, что не понимаешь.

«Просто охереть…» – единственная связная мысль пульсировала в голове Вай, пока она смотрела на Кейтлин широко распахнутыми, остекленевшими глазами.

Но о какой иной реакции вообще могла идти речь? Ведь не каждый день ты сначала сутками напролет пытаешься примириться с мыслью, что твоя родная сестра - монстр, а потом узнаешь, что на самом деле все это время ты была влюблена в больную психопатку.

Вай медленно, как во сне, отползла от Кейтлин. Она попыталась встать на ноги, пока в ее голове с бешеной скоростью проносились обрывки услышанного, соединяясь с пазлами из прошлого.

– Ты… ты никогда не снимала перчатки не потому, что боялась тюремной грязи, – хрипло начала Вай, в ужасе мечась взглядом по полу. – А потому что это была травматичная привычка… не оставлять за собой отпечатков… – она задыхалась, ловя ртом воздух, которого катастрофически не хватало. – Тогда на корте, когда я спросила, что ты делала в тот вечер… Я подумала, у тебя просто скучная, привилегированная жизнь. А на самом деле это было первое, что ты успела придумать. И в столовой… Ты говорила не о Джинкс. Ты просила меня как можно раньше принять чудовище внутри тебя, Кейт…

– Ты всегда знала это, – раздался за ее спиной спокойный голос. – Просто была так занята фантазиями о том, чтобы понести наказание за весь мир, что не хотела видеть меня, готовую уничтожить его ради тебя. Но я всегда была здесь. Все время. Это было не так сложно. Тебе нужно было просто посмотреть.

Вай, еле передвигая онемевшие ноги, повернулась к Кейтлин. Ее взгляд, полный животного ужаса, метнулся к раскрытым наручникам, все еще лежавшим на столе. И если бы Вай позволила себе, они вполне могли бы стать оружием, способным войти в глотку, и остановить этот леденящий душу монолог. Но…

– Ты не сможешь, Вай, – заметив направление ее взгляда, произнесла Кейтлин.

– Почему? – едва шевеля губами, переспросила Вай, прекрасно понимая, что, конечно же, никогда в жизни не сделала бы этого, потому что нечто внутри, черт возьми, все еще отказывалось причинять ей боль.

Кейтлин медленно поднялась со стула, и легким толчком отправила наручники скользить по столу в сторону Вай.

– Потому что мы одинаковые, – с теплотой, граничащей с самым настоящим, бездонным безумием, ответила Кейтлин. – А я никогда в жизни не причинила бы тебе вред.

– Я здесь из-за тебя, Кейтлин... – дрожащим голосом ответила Вай.

– Ты здесь благодаря мне, Вай, – парировала Кейтлин. – Я заставила единственного друга забрать все оставшиеся улики, чтобы довести дело до конца и спасти тебя.

– Спасти от кого? – почти беззвучно переспросила Вай, делая робкий, неуверенный шаг вперед.

Кейтлин не произнесла ни слова в ответ. Она лишь слегка склонила голову, и в этом жесте читалась немая надежда, что Вай сможет понять ее без лишних объяснений. И как же она была права. Вторая, куда более страшная волна осознания накрыла Вай с новой, сокрушительной силой.

– Гараж… – выдохнула Вай. – Только ты знала про него.

Кейтлин едва заметно кивнула, но упорно хранила молчание, словно давая Вай время добраться до сути самостоятельно, до той чудовищной развязки, что уже витала между ними. Взгляд Вай, полный нарастающего ужаса, скользнул по плечу Кейтлин - тому самому, что та так поспешно прикрыла, заметив ее внимание.

«Синяк. Он такой странный, потому что это не случайный удар о косяк… а следы пальцев…» – мысль пронеслась в голове Вай с немыслимой, обжигающей скоростью.

– Где та троица, что напала на меня, Кейт? – настороженно спросила Вай, замирая на месте.

Каждый мускул ее тела напрягся в ожидании ответа, которого она боялась услышать. Руки Кейтлин задрожали, а ее глаза вновь наполнились влажным, отчаянным блеском.

– Почему это так волнует тебя? – в ее голосе зазвучала неподдельная детская обида.

Вай издала короткий, почти истеричный выдох, закрывая лицо ладонями, как будто пытаясь спрятаться от невыносимой реальности.

– Мать твою… – мотая головой из стороны в сторону прошептала она. – Что ты с ними сделала?

– То, чего они заслуживали, Вай! – сорвалась на крик Кейтлин. – Почему ты не понимаешь этого? Кто знает, что бы они еще натворили, наслаждаясь свободой, которую получили взамен насилию?!

– Ты до сих пор не принимаешь таблетки? – убрав ладони с лица, влажного от слез, спросила Вай со странной, болезненной заботой.

– Я… восстановила курс после произошедшего с Силко, но они больше не помогают, – призналась Кейтлин, и ее тело, будто лишенное опоры, бессильно опустилось на стул. – Как и это… – резким движением она вытащила из-под воротника рубашки тонкую цепочку с кулоном, направив темный, отполированный камень в сторону Вай. – Еще в детстве бабушка подарила мне его со словами, что в любой ситуации, кажущейся безвыходной, я могу прикоснуться к нему и вспомнить о ней. Вспомнить, что я - Кирамман, и что мне важно уметь держать себя в руках. Но эта детская сказка перестала работать ровно в тот момент, когда на камне оказались первые брызги крови. И теперь я надеваю его в те минуты, когда вновь начинаю чувствовать что-то слишком сильно. Любовь. Ненависть. Желание убить.

Внезапно ручка входной двери начала лихорадочно дергаться, а вслед за этим послышалась серия настойчивых, громких стуков, заставивших обеих резко повернуть головы.

– Ключи, – сдавленно, но твердо скомандовала Вай, протягивая раскрытую ладонь к Кейтлин.

– Вай, я сама… – растерянно попыталась возразить та.

– Давай сюда ключи, – повторила Вай, ее дрожащая рука приблизилась к Кейтлин в немом, но непререкаемом требовании.

Вырвав связку из ослабевших пальцев Кейтлин, Вай быстрыми шагами подошла к двери, в отчаянной надежде, что за ней окажется Марта, а не кто-то из других, менее снисходительных конвоиров. И чудо - хоть что-то в этот вечер пошло по плану.

– Вы чего тут устроили? – серьезно, но без излишней паники, спросила Марта, переступая порог и окидывая комнату оценивающим взглядом.

Вай скользнула взглядом к Кейтлин и увидела в ее глазах нечто совершенно новое - растерянную, почти детскую уязвимость, смешанную с тлеющей яростью. Она не знала, что это значит, и чем может обернуться, если Марта задаст не те вопросы. Поэтому Вай поспешила взять инициативу на себя.

– Прости, я… стащила у тебя ключи, – виновато произнесла она, переключая все свое внимание на надзирательницу. – Мне очень нужно было вживую показать кое-что по делу… Понимаешь, следственный эксперимент или как его там… Больше не повторится.

Марта хмуро посмотрела сначала на Вай, а затем перевела тяжелый взгляд на Кейтлин, неподвижно сидевшую в кресле.

– А вы-то куда, мисс Кирамман? – озадаченно переспросила она.

Комната погрузилась в гнетущее молчание, нарушаемое лишь прерывистым дыханием Вай и громким стуком ее собственного сердца. Не получив ответа, Марта лишь раздраженно цокнула языком, взяла со стола наручники и привычным движением начала застегивать их на запястьях Вай.

– Все нормально? – едва слышно, уже обращаясь только к Вай, переспросила она, почти незаметно кивнув в сторону Кейтлин.

Вай бросила на своего адвоката короткий, испытующий взгляд, пытаясь подобрать слова, но, поняв, что не в силах сейчас выдумывать новую ложь, лишь нервно сглотнула ком в горле.

– Да, – коротко выдохнула она. – Да…

Верила ли она сама в это? На удивление, однозначного ответа не было. С одной стороны, за последний час она успела пережить всю палитру человеческих чувств - от всепоглощающей страсти и трепетной близости до леденящего шока и яростного, почти животного отторжения.

Но при всем этом с ее плеч наконец свалился тяжкий груз разочарования в сестре и удушающая ответственность за преступление, которого та не совершала. Однако вместе с облегчением внутри теперь тлело иное, куда более тревожное осознание, столь же безумное и извращенное, как и все, что наговорила ей Кейтлин: Вай с ужасом ловила себя на том, что ей… приятно. Приятно ощущать, что кто-то способен ради нее переступить через все - через закон, мораль, саму человеческую природу. Пусть этот поступок был чудовищным, он дышал такой испепеляющей, такой тотальной преданностью, перед которой меркли все условности.

Вместе с тем Вай отчетливо понимала: она не смогла бы вонзить стальные дужки наручников в горло Кейтлин не потому, что была слишком слаба или морально чиста. Нет. Будь на ее месте кто-то другой, она, вероятно, не колебалась бы и секунды. И если Вай способна так хладнокровно рассуждать об убийстве, в чем тогда заключается разница между ними? Вай не знала.

Поэтому оставалось лишь решить: принять эту темную, двусмысленную правду о себе как дар - или продолжать тщетно бороться с тем злом, которое отзывалось в ее собственной душе таким оглушительным, но откровенным эхом.