Часть 23. Единственное честное желание (2/2)
Кейтлин закрыла бы глаза, подставив лицо под струи, а Вай смотрела бы на нее, понимая, что в этот миг она одновременно ее спасение и проклятие. И Кейтлин молилась бы ей - без слов, лишь стонами и дрожью в ослабевших коленях. А Вай ловила бы каждый ее звук, бережно складывая в сокровищницу своей памяти.
Резко очнувшись от этого наваждения, Кейтлин с силой прикусила внутреннюю сторону щеки, и широко распахнула дверь, ведущую в спальню, с железной ясностью осознавая: отныне они лишь друзья. Она сама провела эту черту. И теперь нет ничего постыднее, чем после всех озвученных слов позволить алкогольным выдумкам разрушить собственноручно возведенные барьеры.
Проблески трезвого мышления, еще теплившиеся в глубине сознания, напоминали ей, что все эти размышления о мнимой любви, о Вай как о родственной душе - не более чем иллюзия, порожденная внутренним голосом, что еще не смирился с принятым решением. К утру эти призраки рассеются, как и всегда. Главное сейчас - не поддаться их сладкому, но губительному шепоту.
Приоткрытое окно впускало в спальню прохладное дыхание осени, заставляя тонкую тюль трепетать подобно призрачному занавесу между реальностью и ее смутными желаниями. Стремясь изгнать из сознания любые мысли, Кейтлин приглушила основной свет, оставив лишь теплый отсвет ночника, и приблизилась к прикроватной тумбочке, уже мысленно ощущая холодок флакона со снотворным в ладони - этой верной гарантией забвения, способного в сочетании с алкогольной амнезией окончательно завершить столь странный вечер.
Но неведомый импульс заставил ее руку замереть у ручки ящика. Так ли уж опасны фантазии, если им суждено навсегда остаться в пределах сознания? Никто не проникнет в ее мысли и не узнает, какие образы рождались в ночной тишине. Возможно, именно они и есть та самая разрядка, в которой так отчаянно нуждалось ее тело, давно превратившееся в оголенный провод. Мысленные картины не в силах изменить принятых решений, а значит, не несут реальной угрозы.
Медленно убрав руку от соблазна химического забвения, Кейтлин опустилась на шелковые простыни, остановив взгляд на гигантской тени на стене - уродливом двойнике ее одинокой фигуры. Эта тень могла бы быть их общим отражением - причудливым существом с двумя головами, сплетенными в едином порыве. Она могла бы вести их танец по воле этого темного близнеца, целуя Вай там, куда ляжет тень, касаясь тех мест, что укажет синеватый контур. Они стали бы рабынями этого силуэта на стене, а Вай смотрела бы на их слияние, видя, как они превращаются в чудовищное, но прекрасное целое.
Откинувшись на прохладную подушку, Кейтлин позволила ладони медленно скользить по собственному телу. И в этот миг навязчивый внутренний голос, тщетно пытавшийся напомнить о границах дозволенного, наконец стих, превратившись в едва слышный шепот, потерявший всякую власть над ней. Она закрыла глаза, подушечками пальцев очерчивая ареолы напряженных сосков, воображая, как они могли бы заниматься любовью с Вай на этой самой кровати - с такой яростью, что деревянная спинка начала бы отбивать ритм о стену. Настойчиво, громко, без тени стыда. Она хотела бы, чтобы Вай впилась пальцами в ее бедра с такой силой, что остались бы синяки, хотела оставить царапины на ее спине в порыве страсти, как осознанный акт маркировки, чтобы утром, глядя в зеркало, она могла вспомнить каждый момент этого добровольного разрушения.
Кожа Кейтлин начала постепенно покрываться мурашками - то ли от прохладного воздуха, струящегося из окна, то ли, что было вероятнее, от тех сокровенных фантазий, что заставляли ее сердце выбивать бешеный ритм в груди. Она провела ладонью по животу, медленно спускаясь к внутренней стороне бедра, воображая, как могла бы покрыть горячими поцелуями каждую часть тела Вай, не оставляя ни сантиметра без внимания. Медленно, с полной концентрацией, продвигаясь все ниже, пока бедра Вай не начали бы дрожать от предвкушения, а из ее горла не вырвался бы первый прерывистый стон.
Но вместо того, чтобы сразу коснуться самого желанного, Кейтлин могла бы стать картографом ее тела. Родинки на коже Вай перестали бы быть просто пятнышками - они превратились бы в звезды. А Кейтлин соединяла бы их воображаемыми линиями, мечтая прикоснуться к этим созвездиям, стать для них темной материей, невидимой силой, удерживающей их вместе. Чтобы ее дыхание стало для них ветром, меняющим форму галактик на этом живом полотне. Чтобы когда их тела наконец слились, звезды сошли с небес кожи Вай и впитались в плоть Кейтлин, создавая новую, общую вселенную, невидимую для телескопа, но ощутимую на вкус.
И конечно, Вай не смогла бы долго ждать, переняв инициативу и всей душой желая прикоснуться к Кейтлин. Та без раздумий позволила бы ей это - позволила бы этим грубым пальцам скользить по ее влажной коже, выводить плавные, ускоряющиеся круги вокруг пульсирующего клитора, ненадолго отрываясь, чтобы собрать смазку, и вновь возвращаясь к тому, что заставляло тело Кейтлин выгибаться в немом экстазе.
Кейтлин чуть шире раздвинула бедра, позволяя фантазиям хотя бы отчасти стать реальностью. Плавно стимулируя свой клитор, она представляла, как следом за пальцами мог бы последовать теплый язык Вай, который мгновенно вырвал бы у нее сдавленный крик от нахлынувшего наслаждения и нарастающей жажды почувствовать ее внутри. Не в силах больше сдерживаться, Кейтлин медленно ввела в себя один палец, издав приглушенный стон. Вай наверняка была бы с ней грубой. Кейтлин жаждала этого. Поэтому следом она вошла в себя уже двумя пальцами, с каждым мгновением наращивая темп, думая о том, что могла бы шептать ей Вай в этот миг. Как могла бы просить Кейтлин быть громче, как входила бы в нее все глубже и глубже, а затем, играя, ненадолго останавливалась, и вновь проникала еще резче.
Бедра Кейтлин начали судорожно смыкаться, а в глубине живота нарастал огненный шар, готовый разорвать ее изнутри. Но она отчаянно сопротивлялась кульминации, желая продлить эти фантазии, удержать в сознании ощущение Вай внутри себя - плотное, влажное, пульсирующее. В самый пик она жаждала услышать хруст ножки кровати, пружины матраса, чего угодно, чтобы этот звук слился с их прерывистым дыханием в единый симфонический взрыв.
Но реальность, как всегда, оказалась сильнее. В миг, когда волны оргазма затопили ее тело, она с пугающей ясностью осознала: этого недостаточно. Мало воображать кожу Вай под своими пальцами - нужно ощущать ее соленый вкус на языке. Мало мечтать о том, что та могла бы с ней сделать - нужно, чтобы ее грубые руки уже сжимали ее бедра, впивались в волосы, входили в нее с той неистовой силой, что стирает границы между болью и наслаждением.
Тяжело выдохнув, Кейтлин не решилась открыть глаза, понимая всю глубину самообмана. Эти «безобидные фантазии» не погасили внутреннее напряжение - они превратили его в ток высокого напряжения, готовый спалить все дотла. И теперь ей предстоял самый тяжелый выбор: навсегда заставить замолчать один из внутренних голосов. Тот, что шептал о неприкосновенности чужих границ. Или тот, что кричал, будто единственным смыслом ее существования стало полное обладание Вай - ее дыханием, ее стоном, ее покорным телом под ее властью.
Ответ стал очевиден еще в тот миг, когда пальцы Кейтлин довели ее до оргазма, а в воздухе повис терпкий запах кожи Вай. Пусть это будет безумием. Пусть это разрушит все каноны ее прежней жизни. Просто потому, что она хочет ее - хочет впиться в ее плоть зубами, хочет чувствовать ее под ногтями, хочет, чтобы их зрачки расширились до абсолютной тьмы, поглотившей весь свет.
Разве желание - преступление? Этот голод был самой честной частью существа Кейтлин. И она устала запихивать его обратно в самые темные углы души.