Часть 22. Яд величия (2/2)
– В чем мы виноваты?! – несдержанно выкрикнул Виктор. – Может быть, в чем ты виноват? Посмотри на меня! Взгляни на это… это тело, за которое я должен быть так «благодарен»! – он с силой стянул рукав своей поношенной куртки, обнажая руку, покрытую паутиной тонких шрамов и синеватых, будто светящихся изнутри прожилок. – Я месяцами тестировал на себе каждую новую формулу, что рождалась в твоем воспаленном сознании. Я верил… Верил, что однажды мы найдем баланс. Что когда-нибудь боль отступит, и я снова смогу ходить, не чувствуя, будто по моим нервам водят напильником, – его голос сорвался, став хриплым. – Но с каждой новой формулой я становился лишь живым контейнером для твоих экспериментов. И они… все эти люди на улицах… они чувствуют то же самое. Ты называешь это выбором? Это не выбор! Это ловушка… – его взгляд внезапно потух, опустившись вниз, будто тяжесть воспоминаний пригнула его к земле. – Они не ищут силы. Они бегут от ломки, которая заставляет чувствовать, будто твои кости дробят изнутри, даже когда ты просто лежишь и пытаешься не дышать. Они знают, что без этой дряни их мир сузится до размеров одной-единственной, невыносимой боли. И ты… ты дал им это. Ты подсунул им надежду, а потом отнял все, – едва слышно закончил он, осознавая, что говорит на самом деле уже не о ком-то, а о самом себе.
– Так вот что на самом деле заставило тебя прийти сюда сегодня, – с легкой усмешкой произнес Силко, принимаясь за изучение стопки документов, намеренно демонстрируя полное равнодушие к словам Виктора. – Признайся же, тебе ведь плевать на этих людей? – слегка выглянув из-за кипы бумаг продолжил он. – Тебя пугает лишь одно - что наши эксперименты перестали приносить тебе личное облегчение, – он облизнул кончик пальца, переворачивая очередной листок, будто был поглощен сугубо практическими вопросами. – Но позволь напомнить, что «Мерцание» - не мой личный проект. Каждая формула, каждый прорыв - это следствие твоей работы, Виктор, – он развернул к нему один из документов, чуть встряхнув его в воздухе, будто предъявляя неоспоримое доказательство. – Ты вливал в себя эти формулы, стремясь к совершенству. Ты хотел быть больше, чем просто заунским калекой. И я дал тебе этот шанс, – с легким, почти театральным выдохом он сложил бумаги в аккуратную стопку и вернул ее на прежнее место. – Поэтому да, ты должен не проклинать меня, а благодарить. Ведь не приди я тогда, ты бы сгнил заживо в своей мастерской, так и оставшись никому не известным гением.
– Ты ведь ни перед чем не остановишься… – разочарованно, из последних сил выдохнул Виктор, потирая переносицу двумя пальцами. – Скольких ты уже убрал с дороги? Десятки? Сотни? И если бы я прозрел чуть раньше… то вполне мог бы оказаться в их рядах? – он перевел безжизненный взгляд на самодовольное лицо Силко. – Ведь мертвые партнеры - самые удобные. Они не меняют показаний, не страдают угрызениями совести… Их просто цитируют в нужные моменты, приписывая им то, что выгодно.
– Ты слишком увлекся своей новой ролью, Виктор, – чуть закатив глаза, с оттенком усталого раздражения процедил Силко. – Игра в частного детектива явно пошла тебе не на пользу. Ты начинаешь видеть тени там, где их нет, и придумывать сценарии, далекие от реальности, – его голос приобрел жесткость, означавшую смену тактики - от мнимого дружелюбия к откровенному давлению. – Если бы я хотел тебя убрать, ты бы уже давно стал еще одной статистической единицей. Но ты здесь. И это лишь подтверждает, что я держу слово. Мы стали командой. И останемся ею до конца.
Он слегка оперся на край стола, скрестив руки на груди в характерном властном жесте.
– «Мерцание» - это живой организм, – констатировал Силко, с неприкрытой гордостью в голосе. – Каждый здесь - шестеренка в отлаженном механизме. И если одна выйдет из строя, весь этот поистине волшебный ритм встанет, – он слегка пожал плечами, отводя взгляд в сторону, будто размышляя о чем-то отдаленном. – Поэтому твоя жизнь в безопасности. До тех пор, пока я не решу, что наш проект исчерпал себя. И только тогда мы оба сможем уйти на покой. Если, конечно, доживем.
– А если я захочу прекратить это раньше? – осмелился едва слышно спросить Виктор.
Силко на мгновение замер, а затем медленно перевел на Виктора взгляд, в котором не осталось ни тени прежнего снисхождения - лишь холодная, отточенная ненависть, готовая в любой миг обернуться действием.
– Тогда я буду безумно разочарован, – тихо произнес он. – Но мне почему-то кажется, что это невозможно, – он резко оттолкнулся от стола и стремительно сократил дистанцию, обвив плечи Виктора властной рукой. – Оглянись вокруг, Виктор. Кто ты без меня? Талантливый неудачник, которого мир растоптал бы, не заметив. Они видят твою хромоту и отводят взгляд. Видят твои чертежи и называют их бредом сумасшедшего. Только я разглядел в тебе гения, – его пальцы сжали плечо Виктора еще крепче. – Без моего видения, без моих ресурсов, без моей воли ты, к моему огромному сожалению, лишь призрак в чулане с пробирками, чье имя никто не запомнит. Я же делаю тебя творцом. Архитектором новой реальности. Моим архитектором, – Силко наклонился ближе, и его дыхание, пахнущее дорогим табаком и чем-то химическим коснулось щеки Виктора. – И, прошу заметить, единственным архитектором. Ты должен ценить это. Потому что в этом мире никто, кроме меня, не стал бы так вкладываться в твой потенциал. Ты не просто ученый. Ты - мой ученый. И это величайшее признание, которого ты когда-либо был достоин.
Виктор резко дернул плечом, скидывая с себя цепкую руку Силко, и готовясь изречь яростное возражение, но тот мгновенно поднял указательный палец, обрывая его на полуслове.
– А теперь иди, проспись и возвращайся с ясной головой и готовностью покорять новые горизонты, – уже мягким, почти отеческим тоном произнес он. – Я начинаю порядком уставать от этих... эмоциональных всплесков, Виктор. Но все еще доверяю тебе. И очень надеюсь, что это наш последний разговор на подобные темы.
Силуэт Силко начал постепенно растворяться в тенях, отбрасываемых громадными колбами, но на полпути он замер, будто вспомнив о чем-то второстепенном.
– Мне крайне не хотелось бы извлекать шестеренку из моего собственного механизма. Особенно такую ценную, – едва слышно, почти шепотом добавил он. – Но я не потерплю бунта на своем корабле. Запомни это.
Виктор устало провел рукой по лицу, ощущая под пальцами чужую кожу - холодную, восковую маску, надетую на пустоту. Шум в ушах стих, сменившись гулом абсолютной тишины, что возникает на дне глубокого колодца. Он стоял в самом центре созданного им мира, и этот мир был мертв.
«Я не создавал монстров. Я лишь дал им лучший облик», – висели в воздухе слова Силко.
И он, как всегда, говорил правду, от которой некуда спрятаться. Силко был просто самым честным зеркалом, отразившим уродливую, детскую жажду Виктора - быть не как все, возвыситься над жалкой биологией собственного существования, оставить шрам на лице мира, чтобы хоть что-то доказать ему, этому равнодушному городу.
Ненависть растворилась без остатка. Что толку ненавидеть болезнь, если ты сам - ее источник и носитель? Силко был лишь симптомом. Болезнь же была в самом Зауне, в его проржавевших венах-каналах, в его выжженной душе. И она была в нем, Викторе, сросшись с костями, пульсируя в такт сердцу. Против этого нет оружия. Нельзя объявить войну воздуху, которым дышишь.
Виктор поднес ладонь к глазам, разглядывая синеватые прожилки под кожей. Эти руки, когда-то выводившие формулы, сулившие исцеление, теперь были просто инструментами, исполнившими свою работу. История была окончена, и он дочитал ее до последней строки, не испытывая ничего, кроме усталого удовлетворения от того, что больше не нужно перелистывать страницы.
Он не будет бороться. Эта мысль не была поражением. Она была освобождением от надежды, от долга, от самого себя. Какое-то время он еще будет двигаться по инерции, как заводная кукла, чей механизм еще не до конца развалился. Но душа его уже легла на дно, завернувшись в свинцовое одеяло апатии, и смотрела на мир пустыми, ничего не желающими глазами.
Впереди не было ни света, ни тьмы. Только бесконечная, серая гладь оцепенения, на которую ему предстояло смотреть до самого конца.