Часть 22. Яд величия (1/2)
Два года до основных событий
Мы все отчасти являемся усталыми кукловодами, сменившими реальность на тесное пространство за ширмой. Дергаем за нитки собственной значимости, разыгрывая спектакль для единственного зрителя - своего отражения в зеркале. Лелеем детскую веру в собственную исключительность, убеждая себя, что наши скромные таланты - не просто навыки, а сценарий, данный свыше, чтобы наконец-то поставить по-настоящему гениальную пьесу.
Кто-то верит, что, надев мундир, станет мечом правосудия, отсекающим грязь порока. Кто-то пишет стихи, надеясь вложить в чужие умы свое личное понимание истины, забывая, что даже самые гениальные строки тонут в гулком эхе равнодушия. Мы все играем в мессию, пряча за высокими словами простую, детскую жажду быть признанными, услышанными. И Виктор не был исключением. Судьба, годами втаптывавшая его в грязь заунских переулков, однажды подбросила ему шанс - человека, который разглядел в нем не просто ученого, а творца. Силко предложил ему не работу, а цель: не лечить, а перерождать. Не облегчать страдания, а переписывать саму природу человеческого бытия. И как можно отказаться, когда на кону не просто успех, а осуществление той самой, выстраданной мечты - доказать, что ты не просто один из многих? Что твой ум - это не случайность, а предназначение?
Но ничто в этом мире не дается просто так. У каждого дара есть цена, и за иллюзию величия приходится платить самой сущностью. Сначала «Мерцание» было надеждой. Потом - тайной. Потом - болью, въедающейся в кости, выжигающей разум. И когда пелена восторга наконец спадает, остается лишь холодная и неумолимая ясность. Ты видишь, во что превратилось твое «творение». Ты чувствуешь, как оно разъедает не только тела, но и души. И единственное, чего ты хочешь, - это отмотать время назад. Вернуть тот миг, когда ты еще мог сказать «нет». Но уже поздно. Поздно, когда фиолетовый туман уже стелется по улицам, а твое имя для тебя самого стало синонимом кошмара.
Исчезнуть - вот что требовалось сделать. Просто уйти, оставив за спиной искалеченный город и собственную тень, раствориться в безликой толпе, где у каждого своя боль и свои грехи. Но Заун не отпускал. Он въедался в легкие едкой гарью, прорастал в венах темной влагой каналов, становился частью биологии, неумолимой и требовательной, как голод. Виктор мог бы бежать. Уехать туда, где имя Силко - лишь эхо, а «Мерцание» - страшная сказка для непослушных детей. Но его творения остались бы - не как наследие, а как болезнь, тихо пожирающая город изнутри. Не только на улицах, в пустых взглядах и дрожащих руках, но и внутри него самого, где «Мерцание» пульсировало в такт сердцу, напоминая: ты не творец, а соучастник. Тот, кто подписывает смертные приговоры, даже не глядя на имена.
Кто-то должен был остановить это. Не герой - герои здесь не выживали, их стирали в порошок и развеивали над рекой, - но тот, кто знал каждую молекулу этого кошмара. А смириться означало признать: да, я чудовище. Я смотрю на искалеченные жизни и не нахожу в себе раскаяния.
Именно поэтому, в очередной раз переступая через боль, от которой немело сердце и сжималось горло, Виктор снова стоял в цитадели кошмара - месте, которое по какой-то непостижимой причине все еще называли «лабораторией будущего». Будущего, которое он когда-то мечтал построить, а теперь должен был уничтожить.
Воздух здесь гудел от низкого напряжения реакторов, а стены, покрытые инеем конденсата, отражали мерцание фиолетовых жидкостей, бурлящих в колбах невероятных размеров. Каждая из них была способна при одном неосторожном движении превратить даже крыс, прячущихся в темных вентиляциях, в искаженных тварей с горящими фиолетовым безумием глазами - существ, готовых разорвать все, что встретится на их пути. А люди… люди гордились этим. Смотрели на эти ядовитые субстанции с благоговением, словно на священные реликвии, не видя за этим блеском смерти. Они восхищались игрой света в пробирках, не понимая, что это последний танец света перед вечной тьмой.
– Что-то поистине начинает трогать редкие струны моей души, когда сразу два гения вновь находятся в одном помещении, – раздался низкий, шипящий голос, словно исходящий от самой тени, со стороны металлической лестницы.
Виктор медленно поднял голову, всматриваясь в фигуру, спускающуюся с ярусных переходов. С каждым шагом ее очертания все отчетливее проступали в мерцающем свете, подсвеченные ядовитым фиолетовым сиянием.
– Пока не заметил ни одного, – безэмоционально ответил Виктор.
– Самокритично, – с легкой усмешкой произнес Силко, окончательно выходя из полутеней и останавливаясь в нескольких шагах. – Хотя, я не большой фанат подобных явлений, – одним плавным движением он поправил безупречно сидящую жилетку, скользнув горящим взглядом по Виктору. – Свои заслуги нужно признавать, даже если порой кажется, что это граничит с гордыней. Лично мне это не мешает. А тебе?
– Хотел бы я относиться ко всему происходящему с тем же восхищением, что так беспросветно заливает твои глаза, – сквозь зубы процедил Виктор, наблюдая, как Силко плавно подходит к одному из рабочих столов, уставленному образцами. – Но, судя по всему, внутри меня все еще осталось хотя бы подобие совести. Не утруждайся - это явление тебе тоже не знакомо, – бросил он ему в спину.
– К чему столько необъяснимого негодования, мой друг? – через плечо поинтересовался Силко. – Я считал, что пара недель отстранения от всех рабочих процессов смогут пойти твоему светлому уму на пользу, – продолжил он, вращая в воздухе перед собой одну из пробирок с мерцающей жидкостью. – Но в этот раз мне, судя по всему, придется признать свою ошибку.
Виктор раздраженно выдохнул, окидывая взглядом по-настоящему ужасающее своими масштабами помещение, и, глухо стукнув тростью, сделал шаг вперед.
– Знаешь, теперь я наконец начинаю понимать, почему в этом проклятом месте нет ни одного даже самого крошечного окна, из которого можно было бы рассмотреть все, что творится на улицах города, – приглушенно произнес он, кивнув в сторону глухих стальных стен. – Ведь за то время, что я был «отстранен от рабочих процессов», мне удалось «насладиться» этими видами сполна.
Он сделал еще шаг, вставая почти вровень с Силко, пытаясь разглядеть хоть тень стыда на том невозмутимом лице, но все было тщетно. Тот все так же, не проронив ни малейшей эмоции, подхватывал одну пробирку за другой, сравнивая цвет и консистенцию содержимого, словно Виктор не говорил ничего значительного.
– Ты хоть раз интересовался, на что готовы люди ради жалкой капли этой дряни? – без всякой надежды на честный ответ спросил Виктор. – Конечно нет, ведь тебя это мало интересует. Так я расскажу, – его голос приобрел неожиданную резкость, что заставило Силко наконец перевести на него внимательный взгляд. – Они готовы перерезать глотку за пузырек с этой отравой, готовы совершить самое немыслимое преступление. А после - просто шагнуть через труп, с пустым взглядом и ощущением полной безнаказанности. Потому что ты внушил им, что они боги. А боги не отвечают за то, что творят со смертными.
Силко слегка наклонился к Виктору, заставив того инстинктивно отстраниться.
– Ты слышишь это? – нарочито таинственно произнес он, выводя медленные круги указательным пальцем у своего уха. – Они готовы, – прошипел он, выдерживая паузу, насыщенную гулом реакторов. – Готовы убивать, готовы падать на дно, готовы продавать последнее, что у них осталось. Я не заставляю их. Я просто дал им выбор, а они… они всегда делали один и тот же, – уже громче, с холодной уверенностью констатировал он, отступая на шаг и слегка разводя руками, будто демонстрируя невидимую аудитории плоды своего труда. – Ты хочешь взвалить на нас вину за их природу? Заун и до нас не был городом святых. Он был помойкой, где люди травились чем попало, лишь бы не чувствовать себя никем, – он поднял руку, постепенно загибая пальцы. – Алкоголь, дешевые таблетки, все что угодно. Они всегда находили способ забыться. Всегда унижали слабых, чтобы почувствовать себя сильными, – он сделал резкий разворот, окидывая властным взглядом свое царство. – Я не создавал монстров, Виктор. Я лишь дал им лучший облик. И, раз уж на то пошло… не стоит лицемерить. Ты ведь и сам когда-то предпочел бы сгинуть в забвении, если бы не наша работа, – он окинул Виктора оценивающим взглядом с ног до головы. – «Мерцание» дало тебе не просто тело. Оно дало тебе цель. А им - ощущение жизни. И в чем же мы в итоге так виноваты?