Часть 9. Вечно ноющее эхо (1/2)

Боль была первым учителем Виктора, она же стала и самым проницательным наставником. Он давно усвоил простую, но жестокую истину: когда тело лишается одной функции, другие обостряются до сверхъестественной чуткости. Вечно ноющее эхо в костях правой ноги стало его платой за иное зрение - способность видеть суть, скрытую под слоем слов, жестов и социальных масок. Он буквально физически ощущал фальшь. Она отзывалась в его организме металлическим привкусом во рту и напряжением в висках. Искренность пахла свежим озоном после грозы, ложь - перегоревшей проводкой. И сейчас, перебирая в памяти детали той встречи в баре, он снова ловил этот знакомый, едкий запах. Но исходил он не от лжи Кейтлин, нет. От того, что она умолчала.

Виктор всегда знал, что она глубже и сложнее, чем казалось со стороны. В школьные годы это даже восхищало: за идеальной дочерью судьи Кирамман скрывался стальной ум и воля, способная сломать любое препятствие. С возрастом восхищение сменилось трезвым пониманием. Выбрав карьеру адвоката, Кейтлин не выбрала сторону добра. Она выбрала поле битвы. А на войне, как известно, все средства хороши. Он видел ее метод еще тогда, в самом начале. Она не просто защищала - она работала с людьми. Ее собранность, сдержанная доброта, теплые, просчитанные жесты, все это было идеально откалиброванным инструментом. Кейтлин заставляла подзащитных верить, что они для нее не просто дело, а миссия. И это почти всегда срабатывало. Люди, загнанные в угол системой, видели в ней спасителя и готовы были рассказать все, лишь бы не разочаровать.

Но в тот вечер в баре что-то было иначе. Рассказывая о своей новой подзащитной, Кейтлин говорила с особенным, почти лихорадочным рвением. Не так, как о самом первом клиенте, что стал трамплином для ее карьеры. Тогда в ее глазах горел азарт победителя, холодный огонь честолюбия. Сейчас же… сейчас он уловил ноту чего-то личного. Какой-то одержимости, которая не вписывалась в ее безупречно выстроенный образ. Именно это и тревожило его больше всего.

Где-то в глубине, на уровне того самого обостренного восприятия, родилась четкая, неоспоримая констатация, что Вайолет не была для Кейтлин рядовым делом. Она стала навязчивой идеей. И это заставляло его содрогаться от вопроса: на что на этот раз готова пойти Кейтлин Кирамман, чтобы выиграть? И, главное, насколько она сама осознает свою вовлеченность? Не превратится ли для этой девушки из Зауна вся эта адвокатская забота в еще более изощренную пытку, когда все ее жесты окажутся частью продуманного плана?

Возможно, именно это и стало последним аргументом. Он мысленно усмехнулся. Незнание, конечно, было благословением. Можно было не видеть лжи за улыбками, трусости за напускной бравадой, нравственного разложения за идеальными фасадами. Но он видел. Всегда видел. И это знание было не даром, а проклятием, накладывавшим на него тяжелую обязанность действовать. Он должен был докопаться до правды ради них обеих.

Виктор неосознанно съежился, когда на его макушку упала капля холодной воды, стекающей из одной из десятка старых ржавых труб над его головой. Несмотря на то, что он провел в этом городе все свое детство, а воспоминания, связанные с отрочеством, по идее, должны были бы согревать душу теплой ностальгией, эти темные переулки никогда не несли для него ничего, кроме гнетущей тяжести. Возможно, потому что они так и не смогли даровать ему подлинного детского счастья, а может, потому что давно перестали ассоциироваться с беззаботной порой, превратившись в зримое напоминание о том, как его собственное тело медленно, но неумолимо перестает быть ему подвластно, и он уже ничего не может с этим поделать.

Он сделал осторожный шаг вперед, опираясь на трость, но тут же замер, будто невидимая сила сдерживала его от возвращения в то место, которое когда-то стало для него точкой невозврата. Однако сейчас он шел туда не ради себя. А совершать рискованные поступки ради другого, как известно, гораздо проще - ведь так ты фактически перекладываешь груз ответственности на чужие плечи, если прожигающие душу мысли настигнут тебя с новой, сокрушительной силой.

Ничего, кроме отсутствия дымящих труб, в этом мрачном, отчужденном здании, возвышавшемся всего в нескольких метрах от Виктора, не напоминало о том, что хозяин всех этих владений скоропостижно покинул их, не успев даже передать дела в надежные руки. Хотя, в сущности, кому их было передавать? Разве этот человек за всю свою жизнь был способен испытывать к кому-либо чувства, кроме леденящей ненависти или абсолютного, всепоглощающего безразличия? Каждый, кто был вхож в круг главного поставщика «Мерцания» для обоих городов, годами втайне жаждал его кончины, чтобы наконец присвоить черный, как смоль, бизнес себе, но по итогу? По итогу вокруг этой цитадели порока не было видно ни одной живой души. Неужели все его прихвостни уже успели перегрызть друг другу глотки, так и не сумев договориться, в чьи именно руки и в какой доле отойдет эта империя? Но, как ни парадоксально, такое положение дел даже упрощало задачу Виктора - найти желаемое можно было без изнурительных попыток проникнуть на территорию завода обманным путем, ведь за долгие годы добровольного заточения в своем разъедающем одиночестве он порядком подрастерял и без того скудные коммуникативные навыки.

Он перевел дыхание, слегка прикрыв нос уголком шарфа - не только чтобы ограничить потребление удушливого газа, все еще витающего в воздухе в радиусе километра от этого здания, но и для хотя бы минимальной маскировки на случай нежелательной встречи, и сделал еще один медленный шаг вперед. Помещение встретило его тяжелым дыханием остывающего металла и сырости, въевшейся в самые стены. Воздух здесь был густым, почти вязким, в нем витал запах раскаленного железа, едкой гари и чего-то сладковато-ядовитого, будто сама пыль пропиталась испарениями «Мерцания». Пол устилали липкие, переливающиеся розоватым оттенком разводы, словно земля истекала химическим потом. А с потолка, подобно металлическим змеям, свисали трубы, переплетенные гирляндами кабелей, и редкие капли конденсата, сорвавшись вниз, разбивались о железные настилы, рождая гулкое, одинокое эхо.

Свет лился не от ламп, а из гигантских стеклянных резервуаров, заполненных яркой, пульсирующей жидкостью - изнутри они источали нездоровое, ядовито-розовое свечение. Оно казалось почти одушевленным: трепетало, то нарастая ослепительной волной, то затихая до тусклого мерцания, отбрасывая на стены рваные, беспокойные тени, будто сама тьма отшатывалась от этого неестественного сияния. Завод существовал за счет энергии собственного продукта, и оттого казался порождением иной, чуждой реальности - самодостаточным и пугающе живым. Машины словно замерли в ожидании: где-то в глубине то и дело слышался шипящий шорох клапанов или приглушенный стон сдавленного металла, словно механизм вздыхал, тоскуя по утраченному хозяину.

Виктор двинулся вглубь завода, и каждый его шаг отдавался гулким ударом в звенящей пустоте. Когда-то это место было сердцем подпольного мира, живым организмом, созданным Силко, а теперь казалось сиротливым, но отнюдь не сломленным. Завод не умер - он погрузился в тревожный сон, впитывая тишину и призрачный свет своих чанов, словно готовясь в любой миг пробудиться, и вновь запустить свои титанические механизмы.

Второй этаж встретил его скудным мерцанием одинокой, почти перегоревшей лампочки, чье свечение едва разгоняло мрак в длинном коридоре, по периметру которого тянулось до неприличия огромное количество одинаковых, безликих дверей. Большинство из них вели в пустоту - Силко не терпел непрошеных гостей и лишних глаз, предпочитая править своей империей в одиночестве. Тем не менее, Виктор прекрасно помнил, какая именно дверь скрывала за собой то, что он искал - тот самый кабинет, где должны были оставаться бумаги, способные пролить свет на темные дела покойного.

Но его внимание внезапно отвлек неестественный шорох, доносящийся из чуть приоткрытой двери посреди коридора. Звук был слишком грузным для шуршания зауновских крыс, давно облюбовавших эти стены. Скорее, он напоминал возню существа куда более крупного - бродячей собаки или… Внезапный приглушенный стук, раздавшийся в ту же секунду, окончательно развеял сомнения Виктора, оставив лишь холодное осознание, что за той дверью находился человек. Он неохотно поморщился, внутренне сопротивляясь необходимости вступать в какой-либо контакт, особенно с уличными воришками, наивно верившими, что Силко хранил ценности прямо на территории завода. Однако профессиональное любопытство - тот самый внутренний демон, что всегда толкал его в самое пекло, уже взяло верх.

Почти бесшумно, опираясь на трость, он преодолел несколько метров, отделявших его от двери, и заглянул в щель. То, что он увидел, заставило его замереть. Спиной к нему стоял не дерзкий худощавый парень из одной из местных банд, а низкорослый, почти разваливающийся на части старик, который с лихорадочной настойчивостью обыскивал ящики старого письменного стола. Его движения были настолько отчаянными, что казалось, вот-вот он примется отдирать половицы в тщетной надежде отыскать то, ради чего рискнул проникнуть сюда под покровом ночи.

Он с тихим скрипом приоткрыл дверь, и старик моментально испуганно повернулся на него, вжавшись спиной в массивный стеллаж с документами. Виктор всегда был сдержан в проявлении эмоций, но сейчас вид этого человека заставил даже его глаза раскрыться чуть шире обычного: незнакомец стоял согнувшись под невидимой тяжестью прожитых лет, и казался абсолютно чуждым этому месту силы и порока. От него исходил запах сухой кожи, аптечных препаратов и старого табака - резкий, но приглушенный, словно присыпанный пеплом времени. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами и язвенными рубцами, напоминало смятую карту прожитой жизни: бледная кожа натянулась на острые скулы, а под глазами залегла багровая тень бессонных ночей. Хотя, глазами это было сложно назвать - скорее, двумя опухолями, пульсирующими неестественно-розовыми прожилками, от чего по спине Виктора пробежал холодок.

– Мать вашу! Кто здесь? Я просто заблудился, не могу найти выход из этого гребаного лабиринта! – начал торопливо оправдываться старик, беспокойно вращая головой, пытаясь уловить источник звука.

Виктор осторожно вошел в кабинет, стараясь не усугублять испуг незваного гостя.

– Вы, кажется, что-то искали? – тихо произнес он.

Старик, наконец распознав направление голоса, повернул голову в сторону Виктора и по привычке потянулся за очками, висевшими на тонкой цепочке на шее, но, осознав тщетность жеста, опустил руку.

– Нихрена я не искал! – выпалил он. – А ты, судя по голосу, последнюю неделю доживаешь. Так что мой тебе совет - не испытывай терпение судьбы и не дожидайся, пока сюда ввалится отряд мудаков в касках.

Виктор слегка усмехнулся, удивленно отметив, насколько колоритно дряхлый старик подбирал выражения.

– Судя по вашей реакции на мое появление, вы тоже не горите желанием встретиться здесь с «мудаками в касках», – с присущим ему спокойствием ответил Виктор.

Старик недовольно крякнул и, поняв, что Виктор не представляет непосредственной угрозы, вновь принялся выдвигать ящики, на ощупь определяя их содержимое.

– Чтоб ты знал, я хренову тучу лет в этом месте бумаги ворочал, – начал он бормотать себе под нос. – Вся бухгалтерия через меня прошла. Так что мое нахождение здесь еще можно обосновать, в отличие от твоего.

Виктор оперся на трость, завороженно наблюдая за действиями старика, чьи пальцы с слепой яростью рылись в содержимом ящика.

– И, судя по всему, сейчас подвернулся самый подходящий момент для повторного изучения отчетов на ощупь? – произнес он, и в его голосе прозвучала не столько насмешка, сколько усталое любопытство.

Старик замер, повернув голову в пустоту чуть левее Виктора.

– Не шути со мной, парень, – прошипел старик. – Выбью твою палку, и поспорим, кто отсюда свалит быстрее - слепой или хромой.

Виктор тяжело выдохнул. Усталость от этой перепалки нарастала, сгущаясь в висках.

– «Хромой», по крайней мере, может вам подсказать, что вы пятую минуту перебираете один и тот же ящик.

– Ну так подсказывай! – рявкнул старик, хлопая дверцей. – Какого хрена стоишь просто так?

Виктор сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.

– Если бы я знал, что вы ищете, возможно…

Он не успел договорить. Старик резким, яростным жестом ткнул пальцем в свое изуродованное лицо.

– По мне не видно, что ли?! – его голос сорвался на крик. – Очки забыл, черт бы их побрал, двадцать лет назад! И вот взбрело в голову в двенадцать ночи забрать свое!

Не дав Виктору и слова вставить, он круто развернулся к стеллажу, яростно ощупывая полки.