Часть 4. Простая просьба (1/2)

«Все реки впадают в один океан» - эта старая пилтоверская поговорка десятилетиями кочевала из уст в уста среди служителей закона, обретая для каждого свой смысл.

Для новобранцев она звучала как торжественный обет: закон един для всех, от последнего бедняка до сиятельных верхов. Ветераны же видели в ней лишь изощренный вариант фразы «Все тайное становится явным» - пустую утешительную мудрость для тех, кто еще верил в справедливость. Но лишь Маркус понимал куда более горькую истину: все реки несли за собой не правду, а грязь, а океан, в который они впадали, был вечным болотом, где бесследно растворялись любые принципы.

Холодный влажный ветер, словно прикосновение из прошлого, ворвался в комнату, заставив Маркуса вздрогнуть. Его взгляд непроизвольно скользнул к тонкой белой линии на запястье - шраму от перочинного ножа, оставшемуся с той ночи в туалете захудалого трактира много лет назад. Тогда он еще верил, что физическая боль способна заглушить душевную. Теперь же, сидя в кресле прокурора, понимал, что боль никуда не делась, а лишь изменила форму, превратившись бесконечное ноющее присутствие, как этот дождь за окном, как тяжесть в груди после каждого сомнительного решения.

Новый порыв ветра ворвался в приоткрытое окно, принеся с собой запах мокрого камня и увядающих листьев. Этот внезапный шквал выдернул Маркуса из пучины воспоминаний, где обрывки прошлого уже начали сплетаться в очередной кошмар. Он резко поднялся, и тяжелые портьеры с глухим шорохом сомкнулись перед его лицом, отрезая кабинет от внешнего мира. Повернувшись к столу, Маркус собирался вновь занять свое место, но замер, заметив на противоположной стене зеркало в резной раме. В полумраке его серое и размытое отражение смотрело на него с холодным интересом, словно изучало под микроскопом неудачный биологический образец.

Прокурорский мундир, обычно придающий его фигуре нерушимую уверенность, сейчас казался неподъемным доспехом, сковывающим каждое движение, а золотые аксельбанты, те самые, что еще утром сверкали под лучами осеннего солнца, теперь поблекли, впитав в себя всю пыль и фальшь этого кабинета.

«Ты знаешь, что будет, если она выйдет», – шептало отражение.

Губы в зеркале двигались с пугающим запозданием, будто невидимый кукловод неумело синхронизировал движения. Маркус чувствовал, как по спине пробегают мурашки - это был не он, а лишь искусная имитация, маска, за которой уже давно скрывался кто-то совершенно чужой.

Деревянная половица жалобно скрипнула под начищенным до зеркального блеска ботинком, когда он, отвернувшись от своего тревожащего отражения, облокотился о полированную столешницу, вновь погружаясь в изучение пожелтевшего документа, где каждая строчка казалась ему теперь не просто текстом, а веревкой, затягивающейся вокруг его собственной шеи.

Три резких, ни разу не скромных удара в дверь заставили его плечи непроизвольно дернуться, но уже в следующее мгновение он выпрямился, собрав остатки самообладания.

– Открыто!

Дверь мгновенно распахнулась с такой силой, будто ее выбили плечом, и в проеме возникла массивная мужская фигура, словно сошедшая со страниц криминальной хроники. Его куртка, покрытая темными пятнами запекшейся крови, пахла порохом и потом, а майка под ней слиплась с телом, будто вторая кожа. От кончиков пальцев до блестящей лысины тянулась паутина татуировок, где синие, красные и черные узоры переплетались с перламутровыми шрамами и ожогами, создавая мрачную мозаику, отражающую карту его личного ада.

Но самое жуткое таилось в лице гостя, на которое невозможно было смотреть без содрогания дольше пары секунд. Молочно-серые, почти бесцветные глаза смотрели насквозь, а левая половина лица была изуродована глубокими шрамами, будто от когтей какого-то зверя. Когда он оскалился, обнажив желтые зубы, его сломанный нос дернулся влево, а губы, потемневшие от табака, растянулись в гримасе, лишь отдаленно напоминающей улыбку.

Маркус, едва бросив на него взгляд, тут же отвел глаза, резким жестом указав на стул.

– Я же просил прийти так, чтобы не привлекать внимание.

Грузный мужчина бесцеремонно ввалился в кабинет, захлопнув дверь с такой силой, что стеклянный графин на столике звонко задрожал. За два размашистых шага он достиг кресла, плюхнувшись в него всем своим весом. Его прищуренные глаза тут же устремились к полупустой бутылке виски, стоявшей рядом с бокалом.

– А мне, по-твоему, надо было напялить один из ваших крысиных пиджачков? – хрипло процедил он, тыча грязным пальцем в направлении коридора за закрытой дверью. – Может, в следующий раз еще и цилиндр нацепить для полного образа?

Маркус устало сжал переносицу пальцами, чувствуя, как под кожей начинает пульсировать старая, знакомая головная боль.

– Безопасность не бывает излишней, трагедия не бывает случайной, – пробормотал он себе под нос. – Слышал о таком?

Мужчина едва заметно хмыкнул, тут же протягивая свою мясистую, покрытую шрамами ладонь к бокалу, который в его руке казался игрушечным.

– А ты все такая же кабинетная заёба, как и прежде, – фыркнул он, лениво болтая остатками виски по дну.

Маркус резко поднял голову. Его глаза на мгновение расширились, наблюдая за тем, как собеседник бесцеремонно опрокидывает последние капли напитка в горло, после чего с громким стуком ставит бокал обратно на стол и вытирает губы тыльной стороной ладони.

– Не ссы, законник, – хрипло усмехнулся он, – на дворе ночь. Все твои бумажные крысы уже давно по норам. Даже тот сторожевой крот на входе храпит, как паровоз. Так что давай ближе к делу, пока я к нему не присоединился. А то ты знаешь, я не любитель поздних и долгих разговоров.

Маркус резко дернул подбородком, подавляя внезапный порыв ответить грубостью на грубость - это было бы ниже его достоинства, даже если достоинства оставалось все меньше. Вместо этого он развернулся к столу, скользнув пальцами по краю ящика, и, достав оттуда увесистый конверт без опознавательных знаков, бросил его на середину стола.

– Я рад, что нас, как и прежде, объединяет хотя бы одно общее желание - разобраться со всем поскорее.

Мужчина резко подался вперед, пытаясь оценить толщину конверта, а затем внезапно громко хлопнул по коленям, поднимаясь с кресла с таким скрипом, будто его суставы вот-вот разлетятся на части.

– Так, законник, давай все же попробуем отмотать на двадцать секунд назад. На момент, когда ты рассказываешь, что конкретно тебе от меня надо.

Он хрустнул шеей, поворачивая голову вбок, и, не спеша, достал из кармана потрепанную зажигалку с гравировкой дракона. На мгновение огонь осветил его лицо, подчеркнув глубокие морщины и шрамы, прежде чем погаснуть, оставив в воздухе едкий запах бензина. Маркус, будто предвидя эту реакцию, без тени колебаний развернул перед гостем папку с материалами дела.

– Тебе, конечно же, известно об убийстве в промзоне в прошлую пятницу?

Гость не спешил отвечать. Сначала он лишь язвительно усмехнулся, обнажив сколотые зубы, между которыми застряли частички последнего приема пищи. А затем, с нарочитой медлительностью, словно наслаждаясь каждой секундой этого представления, устроился в кресле, развалившись с преувеличенным комфортом.

– Еще бы было неизвестно, – с насмешкой бросил он. – Вы там такую вонь подняли, что до сих пор ни пройти, ни проехать.

Маркус почувствовал, как в висках вновь застучала знакомая головная боль.

– Вонь поднимаете вы, когда превращаете и без того грязные улицы в общественный туалет, – сквозь зубы процедил он, с трудом сдерживая раздражение. – А на месте убийства идет следствие.

Он резким движением пододвинул личное дело Вай, и несколько раз ударил указательным пальцем по фотографии, будто вбивая последний гвоздь в крышку ее гроба.

– В ходе которого она должна быть осуждена, – наконец закончил Маркус.

Гость мельком взглянул на снимок с таким же интересом, с каким смотрят на рекламные листовки. Не торопясь, он достал из кармана потрепанный портсигар с изображением, в точности повторяющим гравировку на его зажигалке. Одним плавным движением открыл его, зубами вытащил сигарету и поджег, выпустив клубы едкого дыма прямо в сторону Маркуса.

– И что, по-твоему, я должен сделать? – спросил он, не вынимая сигарету изо рта. – Пожалеть ее?

Маркус слегка откинулся в кресле, его взгляд на мгновение уплыл в сторону, будто он пытался убедить себя, что говорит не от своего имени.

– Жалеть ее уже есть кому, в этом-то и проблема, – на выдохе произнес он. – А для тебя у меня есть лишь одно небольшое дело. Простая просьба, если будет угодно.

Он потянулся к верхнему ящику стола, открыл его с излишней осторожностью, и извлек кожаную перчатку, медленно натянув ее на правую руку, как хирург перед операцией. Затем, тем же плавным движением, он достал небольшой свернутый листок, раскрыл его в воздухе и протянул гостю.