Часть 3. Страх - это роскошь (1/2)

Еще в далекие детские годы Вай часто раздражал лай дворовых псов, раздававшийся в предрассветные часы, когда первые солнечные лучи еще не успевали коснуться окон ее с Джинкс комнаты. Тогда ей казалось, что нет ничего невыносимее этого звука, разве что пьяные перепалки под окнами среди ночи. По сути, разницы для нее не существовало, и то, и другое вызывало в ней яростное раздражение, лишая драгоценного сна из-за внешних обстоятельств, которые она не могла контролировать.

Но, как известно, все познается в сравнении. И Вай пришлось осознать это куда быстрее и болезненнее, чем она могла предположить. Потому что когда ты двадцать четыре часа в сутки не знаешь, какое сейчас время - утро, день или ночь, - это ломает психику гораздо сильнее, чем любой собачий лай. Теперь же тот самый раздражающий звук из детства казался ей почти приятным воспоминанием, всплывающим в те бесконечные часы, которые она проводила прикованная к стулу в пустой, безликой комнате.

Конечно, Вай понимала, что это место - не элитный пилтоверский отель с его бархатными шторами и мягкими кроватями. Но она и представить себе не могла, насколько оно далеко от чего-либо, что можно было бы назвать человеческими условиями.

Вай проходила по делу как особо опасный преступник, а значит, и отношение к ней было соответствующим, если таковым можно назвать почти полное отсутствие еды, сна и любого намека на то, что где-то еще существует нормальная жизнь.

Каждый день Вай проходил по одному и тому же изнурительному сценарию. Допрос начинался с одних и тех же вопросов, на которые она давала ответы, неизменно признаваемые «неудовлетворительными». Затем следовало одиночество в пустой комнате для «размышлений над своим поведением», - очевидно, подразумевалось, что она должна прийти к «правильному» решению и начать сотрудничать со следствием, где за «правдивые» показания ей могли бы снизить срок с тридцати аж до двадцати девяти лет.

Когда этот метод не срабатывал, а он не срабатывал никогда, Вай отправляли в карцер. Камерой это место можно было назвать лишь условно: тесный чулан метр на метр с сырыми голыми стенами и абсолютной темнотой, где высокий потолок лишь усиливал чувство беспомощности. В этом мрачном пространстве мысли Вай часто возвращались к детству, к их с Джинкс играм в прятки. Она всегда выбирала шкаф - узкий, пахнущий деревом и старой одеждой, где можно было свернуться калачиком, прислушиваясь к приглушенным шагам сестры за дверцей. Джинкс будто нарочно тянула время, не торопясь ее находить, но минуты в укрытии пролетали незаметно, наполненные смехом и сладким ожиданием, что вот-вот дверь откроется, и все вокруг озарится светом. Теперь же время растягивалось до бесконечности, и Вай даже перестала считать минуты, смирившись с тем, что здесь это теряет всякий смысл.

После многочасового заточения наступал третий этап - долгожданный обед. Но не в общей столовой, а все в том же кабинете для допросов. Еда стояла на другом конце стола, и прикоснуться к ней можно было лишь в обмен на чистосердечное признание. Неудивительно, что Вай оставалась голодной уже несколько дней. И так по кругу.

Порой ей даже начинало казаться, что она ждет, нет, почти надеется на более изощренный метод давления. Ведь говорят, что человек привыкает ко всему, так и случилось с Вай. Острая боль от голода постепенно притуплялась, следователь больше не вызывал ни страха, ни даже раздражения, а его однообразные вопросы стали лишь фоновым шумом в этом бесконечном цикле. Единственное, что оставалось неизменным - ее молчание. Оно стало ее последней крепостью, которую она защищала с упрямством, удивлявшим даже ее саму.

Было ли законным, или хотя бы отдаленно справедливым, то, что происходило с Вай в этих стенах, когда ее вина еще не была доказана даже формально? Нет. Абсолютно нет. И она прекрасно это осознавала. Но кого это волновало, когда речь шла о беспризорнице из Зауна? Для следователей она была всего лишь очередной галочкой в отчете, способом получить премию и забыть о деле уже на следующий день.

Но Вай не сможет забыть. Не сможет стереть из памяти душераздирающие рыдания, доносящиеся по ночам из соседних камер - звуки, в которых слышалась вся боль и отчаяние тех, кто уже сломался. Именно в такие моменты она особенно ясно понимала, что страх - это роскошь. Потому что бояться провести здесь всю жизнь можно лишь в одном случае - если за этими стенами у тебя есть жизнь, которую ты боишься потерять. У Вай ее не было. И в этом заключалась одновременно и ее трагедия, и ее сила. Она не боялась, потому что терять было нечего. Она молчала, потому что слова все равно ничего не изменят. Она терпела, потому что привыкла к боли еще задолго до этих стен. И пока другие ломались под давлением системы, Вай оставалась непоколебимой, не из храбрости, а просто потому, что для нее это был единственный возможный способ существования. Ее упрямство стало своеобразной броней, а равнодушие системы - неожиданным освобождением. Ведь когда от тебя ничего не ждут, когда тебя уже заранее считают ничем, тебе нечего терять. И в этом была своя странная, извращенная свобода.

Однако не для всех эти серые стены изолятора означали то же самое, что для Вай. Для тех, кто привык находиться по другую сторону правосудия, это место вызывало странное, давно забытое чувство, нечто, что годами пряталось где-то в глубине, заглушаемое блестящими победами в залах суда. Теперь же, когда от былой славы не осталось и следа (по крайней мере, так казалось самой Кейтлин), это смутное ощущение разрослось до невыносимых размеров, сжимая грудь так, что стало трудно дышать, когда она впервые за долгие годы вновь оказалась перед знакомыми воротами.

На мгновение она замерла у входа, пытаясь собраться с мыслями. Пальцы невольно нащупали в кармане удостоверение - когда-то привычное продолжение руки, теперь ставшее чужим, почти недостойным ее касания. Осенний ветерок, пронизанный предзимней свежестью, пробежался по ее безупречно уложенным волосам, вызвав легкую дрожь. Хотя бы в нем была та самая живительная прохлада, которой так отчаянно не хватало ее сжатым легким. Взгляд на тонкие стрелки дорогих часов вернул ее к реальности - время на раздумья истекло. Где-то за этими стенами ее ждал человек, сломленный куда сильнее, чем она могла себе представить.

Поправив лацканы пиджака, и едва коснувшись кончиками пальцев фамильной броши, последнего напоминания о том, кем она была, Кейтлин сделала шаг вперед. Ее глаза невольно выхватывали лица курящих у входа миротворцев, и к своему удивлению, она обнаружила в их взглядах не просто удивление, а неподдельное уважение, которого раньше никогда не замечала. Один из стражей порядка, резко раздавив подошвой недокуренную сигарету, даже сделал почтительный кивок головой. Ответив тем же, Кейтлин на мгновение ощутила странное смущение: не было ли это проявлением уважения не к ней, а к тени ее матери? Но эти мысли можно было отложить на потом.

Переступив порог изолятора, Кейтлин привычным жестом достала из кармана удостоверение, уже готовясь предъявить его охране, но внезапно остановилась, столкнувшись с неожиданной реакцией. Еще до того, как документы оказались на виду, охранник нажал кнопку, и входные рамки загорелись разрешающим зеленым светом.

– Вас сложно не узнать, мисс Кирамман, – произнес худощавый мужчина, отхлебнув чая из потертой кружки. Его губы растянулись в дружелюбной ухмылке. – Рад, что вы решили вернуться в нашу скромную обитель.

Уголки губ Кейтлин дрогнули в легкой ответной улыбке.

– Думаю, это взаимно. Все готово?

Кружка с глухим стуком опустилась на стол, оставляя мокрые следы на деревянной поверхности. Охранник небрежно вытер редкие усы тыльной стороной ладони.

– Да черт его знает. Привести то привели, как положено, только вот молчит она как рыба. За все дни всего три слова выдавила.

– Три слова? – бровь Кейтлин изящно поползла вверх. – Каких именно?

Мужчина смущенно почесал затылок, шелестя грубой тканью служебной рубахи.

– Неудобно при вас повторять... Но если цензурно, то велела нам всем идти куда подальше.

Кейтлин на мгновение задумалась, слегка поджав губы. Охранник, приняв это за сомнение, тут же оживился.

– Может, подберем вам кого посговорчивее? Эта совсем дикая. Все нервы с ней убьете, ей-богу.

– Все в порядке, – мягко, но твердо ответила Кейтлин, слегка покачав головой. – Не к таким подход находила. Кабинет прежний?

– Так точно! – с особенным служебным рвением вытянулся мужчина.

Ответив вежливым кивком, Кейтлин направилась вглубь здания. С каждым шагом знакомые стены обволакивали ее атмосферой, странным образом сочетавшей в себе и кошмарные воспоминания, и смутное чувство принадлежности. Воздух здесь был насыщен тем особым ароматом дезинфекции, старости и чего-то невыразимо печального. Когда-то этот запах означал для Кейтлин работу, смысл, почти призвание. Теперь же он напоминал лишь о том, что было потеряно.

Железная дверь с потертой табличкой «Комната допросов» предстала перед Кейтлин непреодолимым рубежом. По спине пробежала ледяная волна, а в сознании всплыли мысли, которые она, как дочь семьи Кирамман, никогда не должна была допускать. Все происходящее казалось дурным сном, в котором она вынуждена снова и снова доказывать самой себе, что осталась прежней, но лишь одна крамольная мысль о возможной неудаче заставила ее сделать едва заметный шаг назад.

Где-то в конце коридора распахнулась дверь, и гулкий голос нарушил тягостную тишину.

– Мисс Кирамман? Вы не волнуйтесь, она не буйная! Конвой уже внутри!

Кейтлин машинально повернулась на звук, вырываясь из оков собственных раздумий.

– Благодарю, но в этом нет необходимости, – ответила она почти шепотом.

Не дожидаясь возражений, она вновь обернулась к двери и, пересилив внутреннее сопротивление, твердо взялась за ручку. Дверь распахнулась с легким скрипом, выпуская спертый воздух, пропитанный запахом пота и металла. В тесном, длинном помещении, освещенным лишь тусклой лампой неприятного зеленоватого оттенка, за длинным столом сидела девушка, фото с задержания которой Кейтлин уже видела ранее в материалах дела, но сейчас она казалась другой. Ее руки были заведены за спину, а взгляд опущен вниз. Дыхание было ровным и медленным, что могло говорить о спокойствии подозреваемой, или по крайней мере, та хотела, чтобы это выглядело так.

С первого же взгляда Кейтлин уловила в ней то, что поняла еще по материалам дела - упрямство. Оно сидело в ней глубоко, как старая, плохо зажившая рана, и проявлялась во всем: в том, как она держит голову чуть наискось, будто бросает вызов невидимому собеседнику, и в том, как уголки губ застыли в полуулыбке, в которой нет ни тени веселья. Она не была сломлена, но потрепана жизнью до такой степени, что любое чувство, кроме гнева и осторожности, давно казалось роскошью. Она терпеть не могла чувство бессилия, поэтому и сидела сейчас так, словно наручники лишь временная помеха, а не приговор. Упрямый подбородок, чуть прикушенная губа, все это признаки человека, который не скажет больше, чем считает нужным, даже под давлением. Ее внутренний мир, это сплошные обугленные мосты и закрытые двери. Она не доверяет никому, но и не ищет жалости. Для нее важнее остаться собой, даже если это значит не выбраться отсюда никогда.

Но Кейтлин шла на это с открытыми глазами. Точность составленного ранее психологического портрета лишь подтверждала то, что ее решение взяться за это дело не было случайностью. В этом упрямстве, в этой непокорности она увидела то, что другие предпочитали не замечать: не сломленного человека, а того, кто еще способен бороться.

Кейтлин неспешно пересекла порог, и сделав несколько уверенных шагов вперед, она остановилась, выверив дистанцию, и, не глядя на охрану, отдала короткий, но безапелляционный приказ.

– Оставьте нас.

Миротворцы бесшумно обменялись взглядами и, не задавая вопросов, направились к выходу. Глухие удары тяжелых подошв по бетонному полу стихли за дверью, которая с окончательным металлическим щелчком отрезала их от мира, оставив двух девушек наедине. Вай продолжала сидеть неподвижно. Ее взгляд был прикован к одной точке на столешнице, лишь изредка нарушаемый медленным морганием. Казалось, ей было все равно, кто вошел или вышел из помещения.

– Мое имя… – начала свое официальное представление Кейтлин, доставая из кармана удостоверение.

– Кейтлин Кирамман, – перебил ее тихий, чуть хрипловатый голос.

Кейтлин замерла на полуслове и подняла глаза на собеседницу. Вай медленно повернула голову, впервые встретившись с ней взглядом, в котором не было ни раздражения, ни страха - лишь усталое, безразличное понимание, что во всех этих формальностях нет никакого смысла. Вай едва заметно кивнула в сторону удостоверения.

– По вам видно. Не утруждайтесь.

Кейтлин на миг задержала дыхание, затем тихо щелкнула кожаной обложкой, убирая документ обратно.

– Прекрасно. Значит, вы уже осведомлены, что с этого момента я являюсь вашим адвокатом, – произнесла она чуть медленнее, чем собиралась.

Ответа не последовало. Кейтлин бесшумно отодвинула стул и присела напротив.

– Считаю необходимым упомянуть, что наши беседы будут проходить в строго конфиденциальном формате, – продолжила Кейтлин, стараясь придать голосу твердость. – Все, что будет сказано здесь, останется между нами.

Вай даже не подняла глаз. Кейтлин вынула из сумки кожаный блокнот и темно-синюю ручку с позолоченными деталями - тот самый подарок отца на ее первое выигранное дело. Пальцы привычно обхватили корпус, и легкий щелчок колпачка прозвучал в тишине особенно отчетливо.

– Моя задача - помочь вам. А для этого мне необходимо узнать подробности всего произошедшего.

Вай коротко хмыкнула, но не в знак согласия. Ее взгляд скользнул куда-то за спину адвоката, и задержался на стене, словно там могло быть что-то интереснее, чем этот разговор. Она провела языком по сухой нижней губе и снова вернулась к созерцанию пустоты. Кейтлин сделала первую пометку - сухую, формальную, скорее для порядка.

– Давайте начнем иначе. Как вы себя чувствуете? Вам разъяснили ваши права при задержании?

Ответом стало то же молчание, но на этот раз оно казалось чуть тяжелее, чем прежде. Кейтлин чуть опустила плечи, выпустила из пальцев ручку, которая мягко упала на раскрытый блокнот, и, откинувшись на спинку стула, позволила себе на миг снять безупречную маску.

– Поймите, я здесь, чтобы эта комната, эти стены остались для вас лишь дурным сном, – начала она, и в ее голосе впервые прозвучало что-то помимо профессиональной собранности. – Но для этого нам нужно поговорить. Я прекрасно осознаю ваше состояние…

– Не осознаете, – перебила ее Вай.

Наконец услышав хоть какие-то слова после долгого молчания, Кейтлин чуть подалась вперед.

– Простите?

Вай едва повернула голову, но взгляд ее по-прежнему избегал встречи.

– Послушайте, Кейтлин... – сдавленно начала Вай. – Я не спала несколько суток. Почти столько же провела без еды, а о возможности сходить в душ даже и не мечтаю. Вы серьезно считаете, что предел моих мечтаний сейчас, это открыть вам душу только потому, что вы явились сюда покрасоваться удостоверением и сыграть роль доброй феи правосудия?