Глава 19. (1/2)

Сон Виктора не был отдыхом. Это было путешествие по лабиринту отчаяния. Картины мелькали, сменяя друг друга: теплота рук Артема, шепот сосен у лесного домика, перекрываемый резким, металлическим щелчком разблокируемой двери эскорта; ясные, полные любви глаза Артема, которые вдруг заволаки вались подозрением, видя его с тем блондином. Виктор метался на узкой кровати, его тело было покрыто липким, холодным потом, а губы шептали что-то несвязное.

Его вырвал из объятий кошмара резкий, безжалостный звонок телефона. Виктор вздрогнул, сердце забилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Он судорожно нащупал его на тумбочке, почти выронив из мокрых от пота ладоней и, наконец, поднес к уху. —Да? — его голос прозвучал сиплым, спросонья испуганным.

— Это я, — послышался знакомый, бархатно-холодный голос Марка. В трубке не было слышно ни дыхания, ни фоновых шумов — только идеально поставленные, отточенные слова, словно их произносил голосовой помощник с премиум-подпиской. — В шесть вечера. Придешь в офис. Точно. Ни секунды позже. Понятно?

— А что я должен буду делать? — поинтересовался Виктор, пытаясь прогнать остатки сна и хоть как-то обрести почву под ногами, понять, в какую именно пучину его сейчас толкают.

В ответ раздались короткие, равнодушные гудки. Марк положил трубку, словно обсуждение деталей было ниже его достоинства, оскорблением для его времени. Приказ был отдан, его нужно выполнить. Точка.

Адреналин, горький и знакомый, ударил в кровь. Виктор сорвался с кровати, и его тело, будто на автопилоте, запустило режим экстренной подготовки. Он помчался к раковине. Действия его были резкими, почти паническими, лишенными всякой плавности. Щетина на щеках казалась ему незнакомой, и он с такой яростью водил станком по коже, что оставил пару мелких порезов. Зубная паста, самая дешевая, с резким химическим мятным вкусом, обожгла слизистую. Он пытался пригладить непокорную шевелюру, но пряди вставали дыбом, словно сопротивляясь его новому статусу — товара, вещи под названием «Кай». Ответственность за безупречный, продающийся вид висела на нем тяжелым грузом — от этого могла зависеть не только оплата, но и что-то куда более важное — безопасность, иллюзия благополучия, возможность просто уйти отсюда целым.

Пока он на скорую руку хлебал безвкусный доширак, пытаясь заглушить подступающую тошноту от нервов, зазвонил телефон. «Варя». Вспомнив указ Марка — «никаких рассказов подружкам» — он взял трубку, уже готовый лгать.

— ВИТАСИК! Ты там как???? — ее голос, как всегда громкий, пронзительный и до боли родной.

— Привет, — он постарался, чтобы голос звучал ровно, нейтрально, но получилось лишь устало и отрешенно. — Более-менее. Держусь.

— Сколько ещё будет длиться эта ссора? Вечно у вас эта херотень, нормально вам не сидится! — Варя фыркала в трубку, и он почти физически ощущал ее возмущенное выражение лица. — Я пришла к Артему в тот день, когда звонила тебе. Он валялся весь упитый, в соплях, в слезах и блевотине. Я его умывала, как малого ребенка, оттирала, ругалась. Но я вот до сих пор понять не могу, как он в это поверить мог? Блять, он совсем с дуба рухнул, что ли? Чтобы поверить в такой очевидный наёб?

— Варь, давай успокаивайся, — Виктор закрыл глаза, чувствуя, как знакомая, выскобленная до дна боль в груди заныла с новой силой. — Не ходи больше туда, не нарывайся. Это его выбор. Его решение. Если он мне даже и не поверил… если он так легко меня послал… то какой во всем этом был смысл?

Варя, как всегда, проигнорировала его попытку самоуничижения, его жажду спрятаться в раковину страдания. Ее миссия была ясна и проста — мирить, восстанавливать, латать разорванные связи. —Я сегодня опять схожу туда, посмотрю, как он. Если он бутылку не оставил, я его поведу в психушку, честно! Клянусь! — в ее голосе на миг прозвучала слабая, вымученная ухмылка, тут же сменившаяся свирепой серьезностью. — Тюш, давай говори, где ты, я загляну вечером.

— Давай в следующий раз… когда мне станет получше…

— Тогда пойду к Артему и буду доставать его, пока он не поумнеет! Пока мозги на место не встанут! — девушка обиженно бросила трубку, оставив его в звенящей тишине, которая тут же заполнилась тревогой.

Виктор остался сидеть на краю кровати, слушая, как в ушах медленно затихает эхо ее голоса. Он снова был один на один со своим страхом, с ожиданием шести вечера.

Варя, не долго думая, уже топала по направлению к особняку Артема. Ее упрямство и преданность друзьям были сильнее любого, даже самого смутного страха. Подойдя к знакомым воротам, она заметила у их подножия что-то белое, неестественно яркое на фоне серого асфальта. Конверт. Безымянный, чистый, будто только что с печатного станка. Сердце ее екнуло, предчувствуя недоброе. Она оглянулась по сторонам — улица была пустынна, призрачно тиха в летней полуденной жаре. Нагнувшись, она подняла конверт. Он был тяжелее, чем казалось. Внутри, без всякой подложки, лежала фотография. Еще одна. На снимке была запечатлена знакомая, родная рыжая макушка Виктора. Он стоял спиной к камере у той самой неприметной, пугающей двери, его палец был протянут к кнопке звонка. Снимок был сделан с большого расстояния, но качественно, с телеобъективом.

Рука Вари задрожала. Она обернулась, вглядываясь в каждую подворотню, каждую припаркованную машину с тонированными стеклами, каждую щель в заборах. Никого. Только солнце, давящее зноем, и шум большого города где-то вдалеке. Сжав фотографию в кулаке так, что бумага смялась, она с силой, почти яростью, нажала на кнопку домофона у ворот.

Через мгновение дверь открыл Денисыч. Его лицо, обычно — эталон невозмутимости и силы, — сейчас выражало глубинную усталость, следы бессонных ночей и тихую, но постоянную тревогу. Увидев Варю с белым конвертом в сжатой руке, он без лишних слов, почти автоматически, взял ее за локоть — его захват был твердым, но не грубым — и затянул внутрь, прямо в свой кабинет.

— Варя… — его голос звучал глухо, пропахшим табаком и бессонницей. — Зачем ты ввязываешься? Доиграться хочешь до беды? Они люди не из простых. Будешь часто сюда ходить — и к тебе пристанут. Серьезно пристанут. По-взрослому.

Он отодвинул стул с мягким кожаным сиденьем, предлагая ей сесть. Его движения были плавными, выверенными, но в них чувствовалась стальная напряженность сжатой пружины.

— То есть тебя это не бесит, да? Вся эта тупая, идиотская ситуация! — Варя села и швырнула на его идеально чистый стол злополучную фотографию. — Виктор так и не говорит, где он! Прячется! Пытается скрыться, и это меня бесит еще больше! Он же не виноват!

Денисыч молча, с привычной профессиональной обстоятельностью, взял снимок. Его глаза, узкие, внимательные, пробежались по каждому пикселю, анализируя детали: угол падения теней, отражение в стекле соседней витрины, модель автомобиля, мелькнувшего в кадре на заднем плане. Он отложил фото, как будто оно было раскаленным или зараженным, и тяжело вздохнул, потирая переносицу большим и указательным пальцами.

— Мы не можем снова искать что-то без спроса Артема. Я и так уже провел то… ненужное, бесполезное расследование без его ведома. Ничего ему не сказал.

— И что этот дурак сделает?! — вспылила Варя, ее голос сорвался на визгливую ноту. — Нам нужно как-то правильно донести всё до него! Вломиться и тряхнуть за шкирку!

— Он у себя в спальне на втором, — голос Денисыча стал тише— Просто лежит и в потолок смотрит. Не ест, не пьет. Я не знаю, как с ним и разговаривать-то. Он сказал не лезть к нему. Это был приказ. Я не могу ослушаться. Не имею права.

— А я могу! — Варя сделала порывистое движение к двери — Я сейчас же пойду и расскажу ему все!

— Нет. — Внезапно его рука легла на ее запястье. Движение было молниеносным, точным, не грубым, но не допускающим ни малейшего возражения. Его ладонь была большой, широкой, шершавой от бесчисленных тренировок и работы, но на удивление теплой. — Он сказал. Его слово — закон для меня. Даже если этот закон сейчас неправ. Я не могу пустить тебя.

— Не будь ты таким же дураком, как и он! — ее голос дрогнул, в нем послышались слезы. — У вас у всех мозги в этом месте потекли?? Нужно все ему всё нормально рассказать! Он должен знать!

— Слушай, — он не отпускал ее руку, и его палец легким движением принялся водить по ее тонкой, почти детской кисти. — Ты умная девочка. Очень умная и очень смелая. — Его другая рука мягко, почти с нежностью, поправила ее съехавшие на нос, запотевшие от волнения очки. — Пока что я должен охранять Артема. От любой угрозы. Понимаешь, она может появиться с минуты на минуту. Я чувствую это нутром. Они не остановятся. Я не знаю, что будет дальше. Поэтому сейчас я думаю только о том, как сберечь его. Физически. А их отношения… — он тяжело вздохнул, и его грудь медленно поднялась и опустилась, — Я думаю, они сейчас слишком опасны. Для обоих. Пока все не разрешится. Пока я не найду тех сраных ублюдков и не переломаю им позвоночники.

Варя сжала его крупную, иссеченную мелкими белыми шрамами руку в своих маленьких, холодных ладонях. Ее пальчики едва могли обхватить его мощное запястье. —Денис… — ее голос вдруг стал тонким, потерянным, дрожащим. Она захлюпала носом, отчаянно моргая, чтобы сдержать жгучие слезы. — Ты лучший… ты самый лучший из всех… Ты прав. Самое главное сейчас — найти тех, кто стоит за этим… но…

— Варя… никаких «но», — он провел большим пальцем под линзой ее очков, смахнув выкатившуюся слезу. Шершавая, мозолистая подушечка пальца нежно коснулась ее влажной кожи, и она непроизвольно вздрогнула от этого прикосновения. — Прошу тебя… не лезь в это. Ради всех нас.

— Буду… — она прошептала, и слезы, наконец, прорвались, потекли ручьем, капая на полированную столешницу, на фотографию, на его руку. — Я буду лезть… хватит меня от этого отстранять… Я не маленькая… Я хочу помочь… я просто хочу помочь своим друзьям… вернуть все как было…

— Я уже боюсь отпускать тебя отсюда, — признался он и посмотрел ей прямо в глаза, и в его обычно строгом, испытующем взгляде было столько тепла, отсовского беспокойства и какой-то щемящей нежности. Его большой палец теперь не смахивал слезы, а мягко, заботливо гладил ее щеку, вырисовывая на коже невидимые узоры. — Вдруг они и с тобой что сделают? Дурочка...

Последние слова прозвучали так тихо, так по-семейному, с таким неподдельным участием, что Варя не выдержала. Она надула щеки, как расстроенный ребенок, и прижалась к его ладони всем лицом, позволяя слезам течь по его надежной коже.

— Я приказываю тебе идти домой, — сказал он уже тверже— Я засажу их всех в самую глубокую и темную яму. Обещаю. Клянусь. Больше никто и никогда не посмеет разругать нас всех. Как все наладится, когда я буду уверен, что за каждым кустом не сидит снайпер, мы покажем все Артему. Притащим к нему тех, кто все это подстроил, пусть на коленях ползают и рассказывают ему свой каждый грязный, подлый шаг по порядку. И этого, с белыми волосами, этого директора-ублюдка, тоже обязательно найдем. Он тоже еще как извинится, перед всем миром извинится. Все будет хорошо, Варя. Я знаю, как лучше. Послушайся меня, пока все не стало еще хуже.

Она молча кивнула, все еще прижимаясь к его руке. Потом осторожно, словно это была самая ценная, хрупкая вещь на свете, отодвинула ее. —Я попрошу, чтобы кто-нибудь из ребят довез тебя до самого дома. Одна ты не пойдешь. Поняла? И не выходи пока что на улицу без дела. Хорошо?

— Хорошо… — тихо, почти послушно, ответила Варя.

Она вышла, не оборачиваясь. Она послушалась. Впервые за долгое время ее бунтарский дух смирился. Она не полезла на рожон.

///

В комнате Артема царил полумрак. Он сам велел закрыть все шторы плотно, выключить все источники света. Он лежал на кровати, не двигаясь, уставившись в темноту.

Похмелье, алкогольный угар, туман отчаяния — все это окончательно отступило, испарилось, оставив после себя кристально чистую и невероятно болезненную ясность. Он протрезвел. Не только от алкоголя. Он протрезвел от своих иллюзий, от своей слепоты, от своей чудовищной, мальчишеской глупости. И эта трезвость была ужасна, невыносима.

Его мысли, больше не затуманенные водкой, работали с пугающей, почти машинной точностью. И они возвращались к одному. К Виктору. Не к тому, который «изменил», а к тому, который был всегда. К его глазам, прямым и преданным, в которых нельзя было сыграть. К его улыбке, которая заставляла щемить сердце.

И тогда, сквозь эту мучительную ясность, пронзила мысль: «Почему я не поверил ему тогда? Почему не выслушал? Почему позволил этой… этой червоточине внутри, этой жгучей, отравляющей ревности все разрушить? Я же умнее этого! Я должен был быть умнее!»

Он скукожился под холодным, шелковым одеялом, охваченный приступом такого сильного стыда, что ему стало физически нечем дышать. Он вел себя как последний, истеричный ребенок, которому показали фокус и который вместо того, чтобы разгадать его, впал в ярость, начал ломать свои же игрушки и убежал, рыдая. Ревность, которую он всегда в себе подавлял, считая низким чувством, вырвалась наружу, как демон, и затмила все: разум, память, доверие.

«Они постоянно были вместе… этот блондин… он всегда так на него смотрел… он всегда крутился около него…» — шептал ядовитый, знакомый внутренний голос, голос его слабости. «Заткнись!— закричал изнутри другой, новый, холодный и трезвый голос. — Кто мог сфотографировать тот момент у барной стойки? Под каким углом? Это же очевидная, примитивная, многоходовка! Цель — вывести тебя из равновесия! И ты повелся! Как последний лох!»

Мысли, наконец, выстроились в четкую, неумолимую, унизительную цепочку. Он, Артем, тот, кого учили мыслить на пять шагов вперед, кто должен был видеть подвох за версту, попался на самой дешевой, на самой примитивной провокации. Он дал слабину. Он позволил эмоциям взять верх над разумом. И потерял. Потерял единственное, что имело для него настоящую, не денежную ценность. Он предал того, кто был готов отдать за него жизнь.

Он сжался в комок, впиваясь пальцами в дорогие египетские хлопковые простыни, и глухо, бешено ударил кулаком по матрасу. Раз. Другой. По нему. По тому ослепшему, глупому, жалкому идиоту, которым он был. Стыд сжигал его изнутри, жаром разливаясь по щекам. Ему было стыдно выйти к Денисычу, стыдно посмотреть в зеркало на свое отражение, стыдно просто дышать этим воздухом, которым должен был дышать другой человек — тот, кто доверял ему безгранично. И это осознание было больнее любой пули, любого ножа. Он остался в роскошной, просторной, идеальной клетке один на один с самым страшным судьей — с самим собой.

///

Ровно в шесть вечера, с точностью до секунды, Виктор снова стоял перед той самой дверью. Его ладонь была влажной от нервного пота, но он сжал ее в кулак, сделал глубокий вдох и нажал на кнопку. Знакомый мелодичный звонок, тихий щелчок — дверь отворилась, впуская его.

Марк уже ждал, прислонившись к стойке. Он был безупречен, как всегда: идеальный пучок, безукоризненный костюм, легкая, почти незаметная улыбка-полумесяц, подчеркивающая тот самый клык. —Умничка, ровно шесть! — произнес он, и его голос прозвучал как одобрение строгого учителя. Он слегка похлопал в ладоши, но это не было радостным хлопаньем — скорее, ритуальным, одобрительным жестом дрессировщика. — Ты пунктуальный. Это уже ого-го. Ценится.

Он подозвал Виктора изящным движением указательного пальца, и тот, почувствовав себя на пуантах, сделал шаг вперед. —Послушай меня внимательно, — продолжил Марк, понизив голос до конфиденциального шепота. — Смотри, ты сейчас идешь вооон в ту дверь. — Он мотнул головой в сторону двери справа, из-под которой пробивался приглушенный гул голосов и взрывы смеха. — И ждешь. Ждешь, пока за тобой придет клиент. Именно в той двери, каждый раз. Понятненько? Там тебе мальчики все расскажут и покажут, что делать дальше. Они свои. Расслабься.

— Понял, — кивнул Виктор, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, и двинулся к указанной двери. Он чувствовал на себе взгляд Марка, буквально прожигающий спину.

Он толкнул тяжелую дверь, и вся звукоизоляция будто взорвалась, выплеснув на него оглушительный вал звуков. Он инстинктивно отпрянул, испугавшись этого хаоса, и почти впрыгнул в комнату, захлопнув дверь за спиной, словно боясь, что Марк услышит этот неприличный гам и передумает его брать на работу.

Он замер на пороге, и его глазам потребовалось несколько секунд, чтобы адаптироваться и осознать открывшуюся картину. Он был в шоке.

Перед ним простиралась огромная комната, которую разрывали вспышки неоновых трубок синего и ядовито-розового цвета. Воздух был густым и сладковатым от смеси дешевых духов, ароматизаторов и чего-то еще, неуловимого и возбуждающего. На пушистом ковре цвета спелой вишни были разбросаны, как игрушки после детского праздника, самые немыслимые предметы: наручники с меховыми манжетами, разноцветные фаллоимитаторы, пузырьки со смазкой, пачки презервативов с фруктовыми ароматами. Виктору стало жарко; он боялся пошевелиться, чтобы не наступить на что-нибудь эдакое.

Громкий, визгливый смех оглашал пространство. На низких кожаных диванах и пуфах, похожих на гигантские конфеты, развалилась компания парней. Их было человек десять. Все они были утонченными, почти хрупкими, с идеально уложенными прическами ярких цветов: фиолетовый, розовый, кислотно-зеленый. Они щебетали, перебивая друг друга, жестикулируя длинными пальцами.

И тут один из них, паренек с сиреневыми волосами и в бархатной кофточке, поднял взгляд и увидел Виктора. Его глаза, подведенные стрелками, округлились до невозможного. —ПАРНИ! ПАРНИ! — он завизжал пронзительно, как маленькая девочка, увидевшая пони, и вскочил, указывая пальцем. — СМОТРИТЕ КАКОЙ КРАСИВЫЙ! ОБАЛДЕТЬ!

Мгновенно в комнате воцарилась тишина, а затем ее сменил хор восхищенных ахов. Все они повернулись к Виктору, прикрывая рты руками. И как стайка экзотических птиц, они слетели с мест и окружили его, щебеча и перебивая друг друга.

— Ты Кай? Ты тот самый Кай? Нам Марк говорил! Ты новенький? Надолго тут? —Боже, какой высокий! И волосы какие… огненные! —Смотрите, он такой смущенный, милашка!

Миллион вопросов, восклицаний, комплиментов посыпался на Виктора. И странное дело — ему стало… приятно. После одиночества, гнетущей тишины съемной комнаты и собственных мрачных мыслей этот вихрь внимания ударил в голову, как крепкий коктейль. Его назвали красивым. Будто он здесь главный айдол, объект всеобщего обожания. Он почувствовал себя странно: потерянно, но и польщенно.

— Да, — он нашел в себе силы улыбнуться, и его голос, низкий и немного хриплый после нервного пересохшего горла, прозвучал на фоне их тонких голосков как удар контрабаса в оркестре флейт. — Меня зовут Кай. Расскажете, что и как у вас тут?

Его ответ вызвал новый взрыв визга. Парни буквально затрепетали от восторга. —Ой, голос! Голос какой! — застонал кто-то.

Паренек с синими волосами, представившийся Тео, взял Виктора за руку и потащил к дивану. Его прикосновение было легким, почти невесомым. —Садись, садись! Меня зовут Тео! Все мы, которых ты видишь, мы одна группа. Мы пассивы! — он мурлыкал нежным, певучим голоском, смотря на Виктора большими, наивными глазами. — Ты тоже пассив?

Виктор почувствовал, как краснеет. Он потупился, почесал затылок, чувствуя на себе десятки любопытных, впивающихся взглядов. —Нет… я… получается, я актив… да.

Эффект был ошеломляющим. Комната взорвалась. Кто-то запищал, кто-то грохнулся на диван в имитации обморока, кто-то просто застонал от нахлынувших чувств. Они не оценивали его на вид — просто сам факт, что этот рыжий, похожий на забредшего в их рай волка, новичок — актив, привел их в состояние крайнего возбуждения.

— Актив? — прошептал Тео, и в его голосе послышалась легкая грусть. — Тогда ты не будешь с нами в группе… Будем не часто видеться.

Все хором жалобно застонали, но в их глазах читалось и любопытство, и радость. Парень с ярко-желтыми,как цыпленок, волосами указал на другую дверь в глубине комнаты. —Вон, дверь. Тебе нужно туда. Там твои.

— Я уже боюсь дверей, — фыркнул Виктор, уже немного освоившись и входя в роль. Он поднялся с дивана. — Ладно, мальчики, я пошел.

Его провожали криками: «Удачи! Удачи! Хорошего дня, Кай!» Настроение у него и вправду поднялось. Этот странный прием был лучшей терапией за последние дни.

Он толкнул следующую дверь. И попал в совершенно другой мир.

Если первая комната была похожа на сахарную вату и радугу, то эта была вырезана из угля, стали и ночного неба. Воздух был плотным и густым от дыма дорогого кальяна и терпкого аромата мужского парфюма. Громоздкий бильярдный стол из темного дерева занимал центр помещения, под ним — мягкий, темный ковер, поглощающий звуки. Вокруг него стояли парни. Они были другими. Высокими, накачанными, с резкими, четкими чертами лиц. Короткие стрижки, щетина, черные футболки, обтягивающие массивные торсы, или дорогие, идеально сидящие костюмы. Некоторые курили, закинув голову, в темных очках, несмотря на полумрак. Здесь царила атмосфера расслабленной, но уверенной силы. Виктору сразу стало не по себе. Он понял — это «активы».

Парень у бильярдного стола, крутивший в мощной ладони шар, заметил его первым. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Виктору с ног до головы, задержался на простой футболке и поношенных джинсах. —Новенький? — его голос был низким, без эмоций. — В шкафу — твой прикид. Марк велел передать. Переодевайся. Как будешь готов, нужно тебя сфоткать для анкеты.

Марк не просил фото сразу, потому что был уверен. Он, как гроссмейстер, видел на несколько ходов вперед. Он привел Виктора сегодня, чувствуя нутром, что его выберут. В нем было что-то цепляющее, какая-то искренняя, звериная незащищенность под маской бравады, которая выделяла его на фоне этих вышколенных, идеальных манекенов. И Марку, цинику до кончиков ногтей, стало любопытно: угадал ли он?

Следующие полчаса пролетели как в тумане. Виктор нашел в громадном шкафу-гардеробе свой костюм — темные, идеально сидящие брюки, простую, но качественную черную водолазку, которая выгодно подчеркивала рельеф груди и плеч. Он переоделся, чувствуя на себе любопытные взгляды остальных. К нему подошел один из парней, представился Максом, и, молча, с профессиональным видом, уложил его непокорные рыжие волосы гелем, зачесав челку назад и открыв лицо. Виктор посмотрел в зеркало и едва узнал себя — стильный, взрослый, с опасным блеском в глазах. Он даже на мгновение почувствовал странную гордость. Он покурил кальян, слушая обрывки разговоров о клиентах, правилах, деньгах. Все было так, как говорил Марк, только теперь это обретало плоть и кровь.

И вот дверь открылась. Вошел Марк. Сердце Виктора заколотилось, приготовившись к худшему. Но за Марком стоял не монстр.

Это был парень лет двадцати трех, высокий, стройный, с открытым, задорным лицом и светлыми, почти белыми волосами, уложенными в модную, слегка растрепанную укладку. Он был одет ярко, но со вкусом: розовая рубашка от кутюр, белые брюки, разноцветные скейтерские кроссовки. Он улыбался во все лицо, и его глаза, лучистые и добрые, сразу расположили к себе. Он выглядел как безобидный, богатый мажор, младший брат, который никому не сделает зла. Виктору стало на удивление спокойно.

Марк что-то тихо говорил клиенту, протягивая документы. Доносились обрывки фраз: —…без интима, только свидание для вида… нужно произвести впечатление на друзей… на разочек… — щебетал парень. —Вы можете пообщаться со всеми, выбрать того, кто понравится, — вежливым, бесстрастным тоном отвечал Марк, протягивая дополнение к контракту — соглашение об отсутствии интимных услуг.

Парень весело подмахнул бумаги и направился к выстроившимся в линию парням. Все приняли расслабленные, но выигрышные позы. —Окей, парни, давайте так, — он потер руки, словно собираясь дегустировать вино. — Я задам вам по вопросу. Отвечайте, как душа просит. Поехали!

Он подошел к первому — массивному брюнету с татуировками на шее и идеальной улыбкой с брекетами. —Что бы ты мог сказать обо мне с первого взгляда? —Сложно сказать с первого взгляда, — парировал парень, не моргнув глазом. — Ты не тот человек, которого можно прочитать за секунду. И это интригует. —Ммм, неплохо, — кивнул клиент и перешел к следующему, долговязому красавцу с хищной улыбкой и продолжил. —Что ты любишь больше всего? — Звук, когда открываешь банку с огурцами, — выдал тот и сам же расхохотался своему глупому ответу. Клиент фыркнул. —Я бы заценил шутку про отчима, — прокомментировал он и двинулся дальше.

И вот он остановился напротив Виктора. Его взгляд скользнул по его фигуре, задержался на испуганных, по-щенячьи широко раскрытых глазах, на напряженно сжатых губах. —Эй, да чего ты трясешься? — он рассмеялся. — Не бойся, я не кусаюсь. Хотя… — он внезапно, с игривым рыком, сделал резкое движение головой, имитируя укус, прямо возле щеки Виктора.

Тот от неожиданности вздрогнул всем телом, дёрнулся, и на его лице застыла самая искренняя и комичная маска полного, абсолютного, животного недоумения и шока. Он не сфальшивил — он реально чуть не подпрыгнул до потолка. Его губы растянулись в немой гримасе, а глаза стали круглыми, как блюдца.

И комната взорвалась хохотом. Но не парней, а клиента. —ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! — он захохотал так, что слезы выступили на глазах, и схватился за живот. — ВЫ ВИДЕЛИ? ВЫ ВИДЕЛИ ЕГО ЛИЦО? О БОЖЕ! ТАКОЕ МИЛОЕ! ТАКОЕ СМЕШНОЕ! ТЫ КАК ЕГО ТАК СКУКУРУЗИЛ, Я УМИРАЮ!

Марк, наблюдавший со стороны, прикрыл рот рукой, но по его глазам было видно — он тоже смеется. Его план сработал. Идеально.

— Я беру этого! — клиент вытер слезу и ткнул пальцем в еще не отошедшего от шока Виктора. — Это гениально! Со мной будет не скучно!

Виктор стоял, все еще не понимая, что именно он сделал такого гениального. На него посыпались завистливые взгляды других парней.

Клиент, представившийся Степаном, схватил Виктора под руку и почти выволок из комнаты, не переставая смеяться и болтать. —Кай, да? Имя огонь! Тебе идет! Слушай, когда приедем, веди себя как умеешь. Ты такой лапуся, все мне обзавидуются!

Он почти втолкнул Виктора в пассажирское кресло своей черной BMW, сам запрыгнул за руль, и они рванули с места. Степан без умолку болтал о музыке, трендах, своих друзьях-мажорах, которым он «вот врежет сегодня сюрприз». Виктор молчал, глядя на мелькающие огни города, чувствуя странное спокойствие. Этот парень был как глоток свежего воздуха после тяжелых дней.

Они припарковались у ярко освещенного входа в модный клуб. Громкая музыка била в уши. Степан лихо захватил Виктора под руку, притянул к себе. —Ну что, друг мой, гоу веселиться! — крикнул он ему на ухо, и его глаза весело блестели. — Не подведи!

И они вошли внутрь, как два закадычных друга, неразлучные и абсолютно счастливые. Виктор попытался натянуть на себя маску уверенности, идя сквозь толпу под руку с этим странным, но безобидным парнем, и почувствовал, как на него смотрят. И в этот миг он был не Виктором — которого послали, не Каем — эскортом, а просто молодым парнем на вечеринке. И это ощущение было обманчиво сладким.

Этот вечер для Виктора прошел на удивление гладко. Степан оказался милым и абсолютно безобидным парнем, который щедро расплатился и на прощание дружески хлопнул Виктора по плечу, пожелав «не тупить». Виктор шел домой по летней, еще не остывшей за ночь мостовой. В голове приятно гудело от дорогого алкоголя, а на губы то и дело наплывала дурацкая, расслабленная ухмылка. Он закинул голову назад, чувствуя, как ветерок остужает его разгоряченную шею, и потянул воротник мокрой от пота рубашки. На мгновение ему показалось, что жизнь — не такая уж и дрянь. Это было опасное и обманчивое чувство.