Глава 7. (2/2)

– Ты... – голос Виктора был хриплым, прерывистым, насквозь пропитанным слезами и болью. Он смотрел вниз, на сжавшуюся фигуру у своих ног. – Всё это время... Не говорил... кто ты... Вводил в... в полное заблуждение... – Он вытер тыльной стороной ладони мокрую щеку, жест был резким, злым. – Это... это ужасно... УЖАСНО!

Слезы текли у обоих. У Артема – ручьи соленой воды, смешанные со слюной, пачкавшие носки Виктора. У Виктора – тихие, горькие капли, падавшие на черные волосы Артема, на его сведенные от рыданий плечи. Молчаливая метель страдания.

Тишину разорвал хриплый, надтреснутый, полный окончательной боли голос Виктора:

– Уходи. – Он произнес это тихо, но с такой ледяной, бесповоротной силой, что рыдания Артема на мгновение стихли. – Я не хочу видеть тебя. Никогда.

Артем замер. Потом медленно отполз от его ног. Его лицо... Виктор не видел такого лица ни у кого и никогда. Распухшее, багровое от рыданий и стыда. Заплывшие, красные глаза с безумным, потерянным выражением. Искаженные черты, с которых стерлось все – гордость, спесь, злоба – осталась только голая, раздавленная боль. Он понял. Понял без слов. Если Виктор просит... Если это его выбор сейчас... Он не смеет протестовать. Он виноват. Виновен полностью. Без оправданий. Артем судорожно схватил с пола смятую балаклаву. Не глядя на Виктора, он пополз к двери, поднялся с колен уже у порога, шатаясь, как пьяный, и вывалился наружу. Дверь захлопнулась за ним.

Виктор стоял один посреди прихожей. Тишина давила, звенела в ушах. Он смотрел на свои мокрые от чужих слез носки. И наконец понял. Понял, почему его всегда преследовало то жуткое, леденящее дежавю. Ведь он все это время... смотрел в одни и те же глаза. Врага и любовника. Палача и жертвы. В глаза Артема. Они были всегда перед ним. И в ненависти, и в страсти. Одни и те же глаза. И теперь он знал их слишком хорошо. Чтобы забыть.

///

Адреналин выжегся дотла. Артем, с ощущением, будто вырвал из груди собственное сердце и оставил его на пороге Виктора, запрыгнул в машину. Она рванула с места, увозя его прочь от дома, место где он был так счастлив и где теперь стал изгоем. Больше он не приходил. Он чувствовал себя омерзительным преступником, лишенным всякого права на эту близость.

Особняк встретил его ледяным молчанием. Артем ворвался внутрь, ноги подкашивались, едва не сбивая с ног. Камин. Нужен был камин. Дрожащими руками он щелкнул зажигалкой, поджег растопку. Яркое пламя взметнулось вверх, и в его жадные языки Артем швырнул мятый кусок ткани – эту проклятую балаклаву . Он смотрел, как огонь пожирал символ его двойной жизни, его обмана, его единственной возможности быть близко к Виктору. Впервые в жизни его накрыла волна такого отчаяния. Слова «уходи» и особенно это страшное «я не хочу тебя видеть НИКОГДА» звенели в висках, сливаясь с треском горящей маски. Зайчик умер. Навсегда. И смысла в вечеринках, в этом бессмысленном шуме, больше не было. К черту все.

Он рухнул на постель, свернувшись калачиком. Тело сотрясала мелкая дрожь. В памяти всплыл тихий голос: «Мой маленький Тёмочка… когда вырастешь, будешь у меня самым счастливым мальчиком…» Голос мамы, такой далекий и такой нужный сейчас.

Счастлив?– хрипло выдохнул Артем в подушку. – Все, что я делаю… полнейшее дерьмо. И тогда потекли слезы. Не скупые мужские капли, а настоящий поток, который он уже не мог сдержать. Он плакал о нем. О потерянном счастье. О своей же глупости. О душераздирающей пустоте, которую оставил Виктор.

////

Несколько дней слились в серую, тягучую муть. Артем проваливался в короткие, тревожные сны, просыпаясь от эха слов: «Уходи. Не хочу тебя видеть». Они сверлили мозг, не давая покоя.

«Да как я могу уйти навсегда, если я ЛЮБЛЮ тебя, тупой! Тупая, жестокая тварь!» – его стон, полный боли и злости на самого себя, эхом разносился по пустым залам особняка. Пустые бутылки валялись на полу – жалкая попытка заглушить невыносимое. Но похмелье душевное было сильнее физического. Хватит. Нужно встать. Идти. Действовать. Хотя бы просто явиться в школу.

///

Понедельник встретил его хмурым небом. Каждый шаг давался с трудом. Страх увидеть Виктора, его ненависть, парализовал. Но одновременно – дикая, неистовая жажда увидеть. Увидеть эти глаза, пусть и полные гнева. Соскучился. Безумно.

Артем глубоко вздохнул, откинул прядь черных волос со лба и толкнул дверь класса. И сразу наткнулся на них. На Варю и Виктора. Их лица были омрачены, губы шевелились в тихом, напряженном разговоре. В голове Артема молнией сверкнуло: «Наверное он рассказал ей ».

Он опустил взгляд, стараясь быть невидимкой, и прошел к своей парте. Рухнул на стул, закрыл лицо ладонями. Глубокий, сдавленный вздох вырвался наружу. Выдержать. Просто выдержать.

Виктор почувствовал, как что-то остро сжалось у него внутри, едва он увидел Артема. Не тот наглый, самоуверенный задира. А этот – поникший, безжизненный, с тенью отчаяния на лице.

Варя внезапно встала.

Мне надо… – бросила она невнятно Виктору выбежала из класса.

«Сучка, – мелькнула мысль у Виктора, оставшегося один на один с источником своего смятения. – Бросила меня с ним». И тут же, коварно и ярко, вспыхнуло воспоминание: жаркая темнота, скользкий поцелуй, чужие губы, слившиеся с его губами в порыве, который он приписывал Зайчику… а это был он. Артем.

Блять. Жар волной хлынул к лицу. Виктор почувствовал, как уши и щеки пылают. Он ненавидел это предательское покраснение. «Вечно из-за него… вечно краснею из-за него», – подумал он с яростью, ощущая, как класс внезапно стал тесным, душным.

Не в силах удержаться, Виктор чуть повернул голову. Взгляд скользнул по сидящему справа Артему. Задержался на его руках. Те самые руки, что держали его так крепко тогда… Сейчас они лежали на парте, пальцы нервно сжимались в кулаки и разжимались, выдавая внутреннюю бурю, которую Артем пытался скрыть за маской апатии.

Артем чувствовал этот взгляд. Тяжелый, изучающий. Как прикосновение раскаленного металла. Он не мог больше. Не мог сидеть, отвернувшись. Ему нужно было увидеть. Хотя бы на секунду. Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, перекрестил руки, закрыв щеки. Создал этот жалкий «заборчик» из собственных рук. Набрался духу. И – повернул голову.

Их взгляды встретились.

Время остановилось. Шум класса, скрип мела, собственное дыхание – все исчезло. Остались только они двое и эта невидимая, натянутая до предела нить между ними.

В глазах Артема не было ни былой дерзости, ни даже привычной маски холодности. Была голая, бездонная боль. И в этой боли – такая яростная, беззащитная, отчаянная любовь, что она ударила Виктора прямо в сердце, заставив его сжаться и забиться с бешеной силой. Эти глаза, чуть влажные, широко распахнутые, кричали без слов: «Прости. Пожалуйста, прости. Я не могу без тебя.».

Виктор замер. Вся его злость, все обиды, желание мстить – на миг испарились под этим немым воплем. Глубины его души, где тлела его собственная, неистребимая любовь к этому парню, к его карим глазам, к его сумасшедшей, опасной сути, вдруг вспыхнули ярким пламенем. Он узнал этот взгляд. Это был взгляд Зайчика. Настоящего. Без маски. Тот самый, что околдовал его тогда.

Но разум, гордость, страх снова быть обманутым – все это вцепилось в него. Нет. Он не может сдаться так легко. Не может позволить, чтобы Артем подумал, что все прощено. Пусть почувствует. Пусть узнает, каково это – быть отринутым. Пусть поймет цену своей лжи.

С титаническим усилием, сжимая зубы до хруста, Виктор отвернулся. Он уставился в пыльное школьное окно, на серые облака, на ветки деревьев – куда угодно, только не на этот взгляд, который тянул его как магнит. Грудь вздымалась от учащенного дыхания. Это было невероятно тяжело. Больно. Как будто он отрывал от себя что-то живое. Но он сделал это. Он отомстил. Мелко, жестоко, по-детски. Отвернулся.

А Артем, так и не сдвинувшись с места, продолжал смотреть ему в профиль. И в его глазах, следящих за резкой линией скулы Виктора, за его упрямо сжатыми губами, отчаяние смешалось с новой, горькой понимающей тоской. Игнор. Это было хуже криков.

Хуже ненависти.