Глава 7. (1/2)

Прошел месяц. Тридцать долгих, солнечных дней. Артем прошел через ад страха, самобичевания и парализующей нерешительности. Но тоска перевесила. Дикая, гложущая, как ржавчина, тоска по Виктору. Он не мог больше быть тенью. Не мог наблюдать со стороны. Сегодня. Сегодня он снимет маску. Будь что будет. Пусть грянет гром, пусть обрушится ненависть – он выдержит. Или не выдержит. Но конец этой пытке должен наступить сейчас.

Лето почти пришло, последний весенний месяц стучался в окна, наполняя воздух томной, сладковатой тяжестью. Виктор брел из школы, как приговоренный. Мир вокруг был ярким, шумным, жизнерадостным – и абсолютно чужим. Единственное светлое пятно в его жизни – тот самый Зайчик, запретный, опасный – исчез. Растворился, как дым. Он ловил себя на изматывающей мысли: ”Это я? Со мной что-то не так? Я его оттолкнул? Надоел?” Но сердце, глупое и упрямое, отказывалось гасить огонь. Оно продолжало жечь воспоминаниями. Он не хотел забывать. Забыть – значило признать, что это была ложь.

Дома – пустота. Родители на работе. Он поел, выпил чай, горький, как полынь. Повалился на диван в гостиной. Телевизор бубнил что-то бессмысленное, цветные пятна мелькали на экране, не доходя до сознания. Перед глазами снова плыл он.

– Сука! – Резкий, сорванный шепот вырвался наружу. Он с силой провел руками по лицу, будто пытаясь стереть навязчивый образ, содрать кожу вместе с памятью. Глаза горели. Грудь сдавило.

*Стук.*

Тихий. Нерешительный. Потом – громче. Настойчивее. *Тук... тук... тук.*

Виктор поднялся с дивана, ноги были ватными. Подошел к двери, рука легла на холодную ручку. Рывок.

И он увидел.

Черная балаклава. Знакомые прорези. Но глаза за ними... Они были не горящими, не властными. Они были огромными, потерянными, полными такой щемящей тоски и страха, что у Виктора на мгновение перехватило дыхание. Зайчик. Он. Вернулся.

Время остановилось. Потом – взрыв.

Виктор рванулся вперед. Не думал. Действовал на чистом адреналине ярости и боли. Его рука впилась мертвой хваткой в запястье Зайчика – так сильно, что пальцы тут же онемели. Он дернул со всей силы. Зайчик, застигнутый врасплох, влетел в прихожую, едва не споткнувшись. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим, угрожающим стуком.

– ЭЙ! БЛЯТЬ! АЛО! – Голос Виктора взорвался в тишине прихожей, полный нечеловеческой ярости. Он прижал Зайчика к стене, своим телом, своей бешеной энергией. Глаза Виктора пылали, в них не было ничего, кроме накопленной за месяц боли, превратившейся в белый раскаленный гнев. – ТЫ БЛЯТЬ УШЕЛ ДА? НА ЦЕЛЫЙ МЕСЯЦ! НА МЕСЯЦ! – Каждое слово било, как молот. – И ПРОСТО... ПРОСТО ПРИПЕРСЯ КАК НИ В ЧЕМ НЕ БЫВАЛО?! СЮДА?! КО МНЕ?! ТЫ СОВСЕМ АХУЕЛ?!

Он тряс зайчика. Это была не просто ссора. Это был вопль души, израненной предательством. Крик брошенного любовника, который прожил целую жизнь в аду ожидания. Он кричал так, как будто они были связаны годами брака, как будто Артем выбросил на помойку не мимолетную связь, а клятвы верности. В его голосе звенела неподдельная, первобытная боль.

Артему под маской стало физически плохо. Одновременно: сладкий укол от этой ярости –получается он скучал!– и удушающая волна вины, стыда, ужаса перед тем, что будет дальше. Сердце колотилось так, что вот-вот разорвет грудную клетку. Холодный пот залил спину, лицо под маской. По телу бегали мурашки ледяного страха. Он задыхался. Губы под тканью дрожали.

Его рука, дрожащая как в лихорадке, полезла в карман джинс. Пальцы скользнули по стеклу. Он тыкал в него пальцем, сбиваясь, стирая, набирая заново. Наконец, поднял экран к лицу Виктора. На нем горели два слова, написанные крупными буквами, как крик о помощи, как приговор самому себе:

> 'СТЯНИ ЕЕ.'

Виктор замер. Весь его гнев, вся ярость, все накопленные за месяц проклятия – вдруг схлопнулись. Осталась только ледяная, пронизывающая до костей пустота. Он смотрел на экран, потом на маску, на эти жалобные, полные ужаса глаза в прорезях. Его собственные руки, только что сжимавшие запястье Зайчика с бешеной силой, вдруг обмякли, стали влажными и холодными. По спине пробежал страшный, предгрозовой холодок. Воздух перестал поступать в легкие. Он стоял, окаменевший, глядя на эти два слова, которые означали конец одной жизни и начало чего-то неизвестного и страшного...

Артем стоял, прижатый к стене Виктором, как загнанный зверь перед выстрелом. Вся его поза кричала о страхе: плечи сведены вперед, голова втянута, руки прижаты к груди, пальцы судорожно сжаты. Он мелко, часто дрожал, как осиновый лист на ветру. Под маской слышалось частое, поверхностное, свистящее дыхание– дыхание панической атаки. Он знал. Знает, какую бурю натворил. Знает, что сейчас рухнет все.

Виктор чувствовал, как ком горячих слез подкатывает к горлу, сдавливая его. Его трясло не от ярости теперь, а от невыносимой смеси боли, предательства и… абсурда. Его самое дорогое, самое порочное и желанное чувство – его просто выбросили на месяц, как мусор. А теперь вернули. Слезы жгли глаза, но он сжал челюсти до хруста, не давая им прорваться. Еще нет. Не перед ним.

Он сделал шаг назад, отстраняясь. Его лицо исказила не просто злоба – гримаса отвращения и глубокой обиды. Губы поджались в тонкую белую ниточку, ноздри раздулись, глаза стали узкими, колючими щелями, полными нечеловеческой горечи. Этот взгляд был хуже крика.

Артем вздрогнул всем телом, будто получил пощечину. Его дрожь усилилась до конвульсивных подергиваний. Он буквально съежился, стараясь вжаться в стену. Он вошел в роль «пугливого зайчика» не по притворству, а по настоящей, парализующей панике.

– ...ты..уверен? – Голос Виктора дрожал.

Вопрос был риторическим. Пустым звуком. Его руки, холодные и влажные от адреналина, уже тянулись к черной ткани. Не прося разрешения. Требуя.

Артем лишь резко кивнул, глаза зажмурились с такой силой, что на переносице собрались болезненные морщины. Он вжал голову в плечи, словно ожидая удара, кулаки сжались. Казалось, он пытался исчезнуть, выкатиться из этого мира, сжаться в точку небытия под взглядом Виктора.

Виктор грубо впился пальцами в основание маски у шеи. Ткань была теплой, влажной от пота. Он потянул вверх. Медленно. Словно снимал повязку с раны. Сперва обнажился смуглый, резко очерченный подбородок .Потом – те самые пухлые губы. Губы, которые он исследовал пальцами в темноте, которые покрывал поцелуями, которые знал на вкус. Теперь они были бледными, подрагивающими от страха. Реальность била по вискам.

Он тянул дальше. Ткань скользила по щекам. Артем трясся под его руками, его дыхание стало хриплым, прерывистым. Показался нос. Не просто нос. Знакомый, слегка курносый нос. Нос, который он видел уткнувшимся в свое плечо в школьном туалете, когда Артем уснул на нем в беспомощном изнеможении.

Сердце Виктора остановилось. Буквально. В груди образовалась ледяная, безвоздушная пустота. Дыхание перехватило.

Он сорвал маску до конца. Из-под нее хлынули черные, пушистые волосы, знакомые до боли. И глаза. Глаза Артема. Широко распахнутые, залитые слезами, полные такого ужаса, мольбы и стыда, что Виктору стало плохо. Глаза Виктора моментально налились кровью. Краснота залила белки, зрачки сузились в точки. Он отшатнулся. Куда себя деть? Некуда. Абсолютно. Он смотрел на своего одноклассника. На Артема. На того, кто издевался, портил его вещи, дрался с ним, воплощал все, что Виктор ненавидел.

Артем вскрикнул – короткий, сдавленный звук, полный агонии. Он не просто упал на колени. Он рухнул к ногам Виктора, как подкошенный. Резко вцепился руками в свое лицо, царапая кожу, пытаясь спрятать его. Потом его руки переметнулись на ноги Виктора, он обхватил их, прижался лбом к его носкам, его тело содрогалось в судорожных рыданиях.

– Я УМОЛЯЮ...! – Голос сорвался в исступленный, горловой вопль, прорываясь сквозь рыдания, слюни и слезы. Звук был нечеловеческий, раздирающий. – Я ПРОШУ...! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ...! – Задыхаясь, захлебываясь в собственных слезах и соплях, он держал ноги Виктора с силой утопающего, цепляющегося за соломинку. – НЕ СМОТРИ С ОТВРАЩЕНИЕМ...! ПОЖАЛУЙСТА...!

Он захлебывался, кашлял, всхлипывал, его тело билось в истерике у ног Виктора. А Виктор стоял над ним. Окаменевший. С выпученными, кроваво-красными глазами. Весь побагровевший от шока, ярости и непонимания. Не зная куда деть руки, куда деть взгляд, куда деть себя. Мысли проносились вихрем, каждый удар – ножом по живому:

”Целовался... Обжимался... Дышал одним воздухом... Стонал... Доверял... С Гомофобом Артемом?! С тем, кто РВАЛ МОИ ТЕТРАДИ?!”

Волна. Не мыслей. Цунами воспоминаний. Все обзывательства, брошенные с ненавистью. Все злобные усмешки. Драка. Директорская. Туалет. Парк. И – резкий контраст: Жаркие поцелуи в темноте. Нежность. Долгие взгляды. Все эти ИСКРЫ... с ЭТИМ человеком! С человеком, который был везде: в школе как враг, в парке как жалкий кормилец кошек, в его комнате – как наваждение, как тайный любовник. Мозг Виктора буквально коротнуло. Он был в полнейшем, оглушающем аду. Сейчас... сейчас он не мог слышать НИЧЕГО. Ни воплей, ни оправданий. Ему был важен только факт. Чудовищный, нелепый, разбивающий реальность факт. Горячие слезы, наконец, прорвались. Они текли по его щекам молча, обильно, сжигая кожу. Не от жалости. От краха. От ощущения глубочайшего, изощренного обмана.