Тридцать шесть недель (1/2)

Эмму выписали ровно через сутки. Вид у неё был такой, будто 24 часа под капельницей оказались для неё роскошным отпуском в пятизвёздочном отеле: щеки чуть порозовели, глаза перестали быть мутными.

Марк рядом держал её за руку. Он не сомкнул глаз ни на минуту за эту ночь, и под глазами у него лежали тени — не студийные, не съёмочные, а настоящие — человеческие.

Дома их встретила миссис Харрисон с видом генерала, выигравшего сражение.

— Постель свежая, — отрапортовала она, поправляя очки. — В шкафах в обеих гардеробных чистая стирка, всё разложено по местам. В холодильнике контейнеры — супы, запеканки, мясо. На три дня вам хватит.

Эмма усмехнулась, опускаясь на диван:

— Вы ангел, миссис Харрисон.

— Ангел, который знает, что мистер Коэн чужого присутствия дома не выносит, — пожилая женщина мягко, но решительно подняла сумку. — Так что я исчезаю. Но вы звоните. Хоть ночью.

Она ещё раз посмотрела на Эмму, вздохнула, потом на Марка — и только после этого вышла, закрыв за собой дверь так, будто опасалась оставлять их одних.

В доме воцарилась тишина.

Марк устало опустился в кресло. Несколько секунд он просто смотрел на жену — будто проверяя: она здесь, она жива, она дома.

— Ты не спал? — тихо спросила Эмма.

Он качнул головой.

— Не мог.

— Тогда ложись, — она тронула его ладонь. — Коэн, если сейчас ты не поспишь, к вечеру сам загремишь под капельницу.

Он усмехнулся одними глазами, но не пошёл в спальню. Вместо этого наклонился и коснулся губами её виска:

— Я посплю позже. Сейчас я буду рядом.

— Коэн. Ты сейчас свалишься и будешь в ещё большем аду, чем я. Ложись. Хотя бы пару часов.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, таким, будто решал судьбу мира. Потом тихо сказал:

— Клянись, что разбудишь меня, если станет хуже.

Эмма улыбнулась уголком губ, устало, но искренне:

— Клянусь.

Только после этого он сдался. Пошёл в душ, шаги его гулко раздавались по дому. Через пару минут из ванной донёсся ровный звук воды.

Эмма прикрыла глаза, прислушиваясь. В воздухе стоял тонкий, знакомый запах валерьянки — значит, он подстраховался. Знал, что иначе сон к нему не придёт.

Она вздохнула и потянулась к ноутбуку. Экран загорелся мягким светом, и она открыла почту.

Сандра: Дорогая Эмма, пожалуйста не беспокойся. Наши группы не отстают, экзамен на лицензию в назначенный срок. Сосредоточься на себе.

Эмма усмехнулась и набрала ответ. Строчки для коллеги складывались легко, но её пальцы то и дело замирали на клавиатуре, когда она ощущала внезапные толчки.

Она гладила живот ладонью, чувствуя, как два маленьких существа внутри будто спорили между собой.

— Тише, — пробормотала она, улыбаясь. — Дайте маме закончить письмо, ладно?

Дети не послушались. Она снова отвлеклась, на этот раз дольше, и в её улыбке мелькнуло то же, что всегда появлялось, когда она смотрела на Марка: смесь тревоги и бесконечной нежности.

***

Марк проснулся резко, как будто от сигнала воздушной тревоги, и сразу посмотрел на часы. Четыре часа сна — редкая роскошь для него.

Эмма лежала рядом, полусонная, волосы растрёпаны, но улыбка уставшая и теплая. Она первым делом спросила:

— Ты выспался?

Он задержал взгляд на ней, медленно сел на край кровати.

— Завтра студия, — сказал он, будто сам себе. — Отчёты, звонки и подготовка к семестру.

Эмма мягко фыркнула:

— Отлично. Тебе вредно быть зацикленным только на мне.

Он посмотрел на неё долгим, непривычно тихим взглядом.

— Эмма… — голос его звучал так, будто он признался в преступлении. — Впервые в жизни для меня работа не на первом месте.

— Я знаю.

Он склонился ниже и коснулся её губ поцелуем. Не жадным — медленным, признательным.

— Пташка, — сказал он, уткнувшись лбом в её висок, — ты и дети — мой главный проект. Пожизненно.

***

Стеклянный зал переговоров гудел низким гулом кондиционеров. За длинным столом сидели руководители отделов — кто-то нервно крутил ручку в пальцах, кто-то делал вид, что спокойно листает бумаги, а кто-то, наоборот, сидел предельно прямо, будто на экзамене.

Марк вошёл, положил на стол свой ноутбук, сел и, не тратя ни секунды на «как дела», заговорил:

— С сентября режим моей работы меняется снова. Понедельник и четверг я на кафедре университета, и так как за звонки телефонов на моих лекциях, я ставлю неуд, — он поднял глаза, — то и сам звонки и сообщения во время занятий принимать не буду. Это справедливо. Исключение одно: Эмма. И врачи. Всё остальное — ждёт.

В зале прошёл лёгкий ропот, кто-то кашлянул. Он коротко кивнул, будто фиксируя реакцию, и продолжил:

— Вам придётся привыкнуть к ещё большей самостоятельности. До продажи студии осталось восемь месяцев. В мае она перестаёт существовать в привычном виде.

Он сделал паузу. Тишина сгустилась.

— Все, кто хочет остаться здесь, — получат гарантию работы и улучшенный соцпакет. Это было моим обязательным условием ещё до подписания сделки и оно в силе. Все, кто хочет уйти, — получат репарации. Сразу. Без рассрочек. Размер — месячный оклад на каждый год стажа. — Он усмехнулся краем губ. — Бюджет небольшого островного государства.

Пиарщик тихо присвистнул и тут же поймал на себе ледяной взгляд Коэна.

— А какая команда остаётся с вами? — осторожно спросила Луиза.

Марк слегка откинулся в кресле, глядя прямо.

— Финансовый директор. Юрист. Кто-то, кто будет держать руку на пульсе медиа. И... — он выдержал паузу, заметив, как напряглись лица. — Няня. На несколько часов в день.

Секунда тишины. Кто-то неловко кашлянул, кто-то чуть не уронил ручку.

— Но, — Марк хлестнул взглядом по залу, — никто из вас на эту вакансию не подходит.

Над столом повисла тишина, в которой слышалось, как кто-то с силой выдохнул через нос.

Он закрыл ноутбук, встал.

— Удачи.

И вышел, оставив после себя флёр дорогого парфюма и вакуум, в котором никто не решился первым заговорить.

***

По пути к парковке телефон Марка вибрирует.

Это Луиза.

«Я ухожу из индустрии. Не смогу больше никого выдержать. Может, согласишься, чтобы я была тем самым «медиа-директором» с рукой на пульсе?» — два коротких слова, и в них — вся её усталость и долгая верность.

Марк отвечает почти мгновенно, но без привычной едкой интонации — коротко, по существу:

— Ты готова продолжать терпеть меня после всех этих шестнадцати лет?

Луиза пишет и тут же смеётся, пальцы стучат по экрану:

— Ты меня заразил перфекционизмом. Лучше я останусь работать на тебя, чем ненароком кого-то убью «за несоответствие профессии». Да и к тому же — кто, если не я, будет переводить твои угрозы на человеческий язык?

Ответ Марка приходит медленнее. Он, как всегда, экономит на словах, но каждое — точное:

— Хорошо. Оставайся. Буду так и звать тебя «рука на пульсе». Но одно условие — ты остаёшься моей внутренней совестью: если я начну слишком уж драматизировать, ты прямо в лоб мне скажешь «перестань».

Луиза набирает, не скрывая улыбки:

— Договорились. Но если ты начнёшь устраивать ночные созвоны типа «я в панике — срочно», я оставляю за собой право ответить одной гифкой и отправить тебе рецепт успокоительного.

— Спасибо.

***

— Миссис Харрисон, клянусь, я в порядке, — Эмма застегнула джинсы для беременных и скользнула ногами в сланцы — Мне просто нужно пройтись. Немного воздуха.

— Воздух у вас есть и дома, миссис Коэн, — возразила пожилая домработница, сложив руки на груди. — У вас сад, терраса, бассейн. Никакой необходимости ехать в город, где эти… — она сморщила нос, — «папарацци».

— Сомневаюсь, что кому-то захочется тратить кадры на беременную женщину в футболке и во вьетнамках. Поверьте, в Беверли-Хиллз на каждом углу найдётся стройная блондинка в платье от кутюр, и именно на неё будут охотиться камеры.

— Вы — жена Марка Коэна, — напомнила миссис Харрисон с достоинством, словно цитировала закон. — Футболка и шлёпанцы не спасут вас от охоты.

Эмма только махнула рукой, но в её улыбке сквозила задорная дерзость:

— Ну и пусть. Никаких комментариев все равно не будет. Если меня пожизненно заклеймят режиссёрской женой без капли стиля — хоть отстанут навеки.

***Juvenile встретил её сверкающими витринами и запахом свежего очень дорогого дерева и экологического пластика. Она обошла ряды колясок и остановилась у одной, чья цена была выше стоимости её первого нормального автомобиля.

— О, прекрасно, — пробормотала она вслух. — За эти деньги коляска должна сама менять подгузники, петь колыбельные и иметь встроенный мини-бар для мамы.

Она толкнула её вперёд — и едва не врезалась в стенд. Шедевр дизайнерской мысли был очень тяжёлым. А колёса застряли.

— Гениально, — усмехнулась Эмма, — А, главное, практично.

В Babyletto стало ещё смешнее. Кроватка с золотыми завитушками и стразами Сваровски ”с гарантией” выглядела как трон Людовика XIV в миниатюре.

— Ага, именно то, чего хочет младенец, — пробормотала она, — спать в окружении позолоты и Сваровски. Конечно, никакой простой деревянной кроватки, в которую реально удобно уложить ребёнка. Зато у этой, наверное, есть сертификат «одобрено Инстаграмом».

Она про себя сделала вывод: коляска должна проезжать в дверной проём и складываться в багаж. Кроватка — быть доступной. Всё остальное — для жизни, а не для сторис. Чтож, в Беверли-Хиллз она явно не по адресу.

***В конце концов она выбралась на улицу и села в тени, заказав себе мороженое. Клубничное. Простое. Никаких изысков. Она позволила себе расслабиться и даже почувствовала удовольствие: вокруг толпа людей, никто не оборачивается, никто не шепчет за спиной. Она оказалась права. Никому нет дела до беременной женщины в джинсах.

И тут рядом упала чья-то тень.

— Эмма.

Она замерла, не поднимая глаз. Но голос она узнала бы из тысячи.

Марк.

И судя по интонации, он не был в восторге.

— Я всего лишь мороженое ем, — осторожно произнесла она, глядя в стаканчик.

— Ты всего лишь сорвалась из дома. Всего лишь шаталась по магазинам. Всего лишь решила не предупреждать меня.

Он снял тёмные очки. И если бы кто-то увидел его глаза сейчас, тот понял бы: это не обсуждается.

— И что? — спросила она с вызовом, облизывая ложку.

— Эмма, — он склонился ближе, — ты — на сохранении. Тебе завтра на проверку.

Она прищурилась, но уголки губ дрогнули:

— Хотела подышать. До завтра. Я не заключённая.

Он молчал секунду. Потом забрал у неё пустой стаканчик и поставил на стол.

— Вставай.

— Коэн…

— Вставай, Эмма.

И тут она поняла: спорить бесполезно. В его пальцах, когда он подхватил её за локоть, было больше, чем злость. Там был страх. И любовь, слишком тяжёлая, чтобы шутить.

— Ты невозможный, — пробормотала она.

— А ты безрассудная, — отрезал он. — И у тебя есть выбор: позволить мне тебя оберегать или свести меня с ума окончательно.

***

Когда они вернулись домой, Марк едва дождался, пока дверь за ними закроется. Он не дал Эмме пройти внутрь, а положил свои руки по обе стороны от её плеч, угрожающе нависая.

Несколько секунд просто смотрел на Эмму — взгляд чёрных глаз тяжёлый, прожигающий.

— Ты понимаешь, что должна быть наказана за эту выходку? — его голос был низким, спокойным, но каждое слово резало воздух.

Эмма закатила глаза и театрально вздохнула, скрывая дрожь собственного тела:

— Да-да, зануда. И что же ты мне сейчас сделаешь?

Он взял её за подбородок, заставил поднять взгляд:

— Ты права. Сейчас я не могу наказать тебя так, как ты заслуживаешь. Но, пташка, я могу рассказать тебе, как именно это будет. И наказать всё равно. Сейчас ты узнаешь как именно.

Её дыхание сбилось.

— Ну? — бросила она с вызовом. — Пытаешься напугать меня?

— Уже, — хищно усмехнулся он. — Ты ляжешь ко мне на колени, так, что я зажму твои потрясающе красивые ножки между своих ног и у тебя даже мысли не возникнет увернуться или прикрыться. Я подниму твое платье. Спущу трусики до колен. Медленно. Ты уже будешь знать, что ждёт тебя дальше, но упрямо дернёшься. А я всё равно удержу тебя так, как хочу. И тогда — моя ладонь начнёт долгий и обстоятельный разговор с твоей попой. Столько раз, сколько нужно, чтобы ты снова вспомнила, кто твой муж. Могу намекнуть: твоя задница к концу разговора будет напоминать по цвету горящий уголёк. А ты будешь хныкать, пищать и уверять меня, что всё поняла.

Эмма шумно выдохнула и вцепилась пальцами в ткань его рубашки с коротким рукавом.

Он обнял её, прижав к себе, горячо шепнул в волосы:

— И если я решу, что урок не усвоен, а учитывая все твои выходки в последнее время — именно так я и решу... Я сниму ремень. Этот самый. Который ты мне сама так дальновидно подарила.

Он медленно расстегнул пряжку. Она тихо звякнула.

— Смотри, — прошептал он, — Именно так.

Он сложил ремень вдвое, не сводя с Эммы взгляда.

И резко хлопнул им по своей ладони, заставив её вскринуть от неожиданности и возбуждения.

Она перевела дух и улыбнулась сквозь жалобное:

— Обещаешь?

Он подошёл к Эмме, медленно спустил её джинсы вниз и развернул её в пол-оборота от себя.

— Обещаю. — Он сдивнул край трусиков и отвесил три нежных, почти невесомых шлепка. — А это за то, что дети ещё не родились, но уже знают, что мама — сумасшедшая.

Эмма тихо засмеялась, спрятав лицо в ладони:

— Мне этого мало, чёртов ты диктатор.

— Точно, — согласился он, склонившись к её уху. — а теперь подними руки и не мешай мне раздевать тебя. Кому-то пора в ванную и на дневной сон.

***

Ровно в тот момент, когда отзвенел звонок, дверь распахнулась, и в аудиторию вошёл Марк. Не «Маэстро» и не режиссёр, которого студенты знали по новостям и светским хроникам, а Доктор Марк Коэн — именно так он представился, бросив короткий взгляд на заполненный до предела зал.

Джинсы, тёмная футболка поло, мокасины. Без галстуков и пиджаков, но с тем самым спокойным, выверенным присутствием, которое сразу заставляло выпрямляться даже тех, кто успел спрятать телефоны под стол. Он не сел за кафедру — наоборот, всё время двигался: расхаживал вдоль рядов, останавливался, садился верхом на стол, потом переворачивал стул спинкой вперёд и усаживался в привычной режиссёрской позе.

— Добро пожаловать на курс «Основы современной драматургии», — начал он спокойно, без микрофона, но так, что каждое было слышно и в последних рядах. — Меня зовут доктор Марк Коэн. Я ваш преподаватель, и именно через этот предмет вы начнёте понимать, что драматургия — это не вдохновение, а ремесло и бесконечный труд.

Он выдержал паузу, давая студентам осознать, что это не разовый мастер-класс, а курс, который им придётся пройти до конца.

— Правила простые. Первое: посещаемость. У вас есть право на три пропуска за семестр. Четвёртый автоматически лишает допуска к экзамену. Уважительные причины — болезнь со справкой или форс-мажор. Но, предупреждаю сразу, «пятая умершая бабушка» или «грипп раз в три недели» — это не уважительная причина, а повод задуматься, нужна ли вам эта профессия. Опоздания. Если вы видите, что заходите в класс через пять минут после звонка — не заходите.

Он прошёлся к окну и обратно, остановился у первой парты.

— Второе: эссе. Каждые две недели. Чёткая тема, аргументированный текст, не менее пяти страниц. Одно эссе за семестр вы можете не сдать — это ваша «страховка». Больше одного — неуд.

— Третье: экзамены. Раз в полгода. Экзамен состоит из письменной и устной частей. Письменная проверяется в общем порядке, устную принимаю лично я.

Коэн взял с кафедры лист бумаги, поднял его и прикрепил к экрану слайд-презентации.

— Список литературы. Пятнадцать обязательных текстов на этот семестр — от Аристотеля до современных драматургов, включая пьесы, эссе и аналитические статьи. Ещё пять вы выбираете сами из рекомендованного списка. Обязательно ведёте дневник чтения: я хочу видеть ваши пометки и размышления.

Он усмехнулся уголком губ:

— Википедия — не источник информации. Списывание — сиюмиютный конец курса для вас. Использование любых нейросетей или приложений искусственного интеллекта — конец вашего обучения на этом факультете. Я могу отличить текст живого человека от машинного на первых же строках. Не искушайте судьбу.

Он сел на край стола, обвел аудиторию взглядом:

— Телефоны выключены. Уведомления, звонки, вибрация, от котрой дрожит потолок — минус пять баллов от вашей средней оценки. Исключение только одно: вы предупреждаете меня до начала урока. Точно так же как и я предупреждаю вас уже, что обязан буду принять звонок или сообщение от моей жены или врачей.

Он выждал несколько секунд, будто проверяя, кто дерзнёт усмехнуться или зашептаться. Никто не дерзнул.

— Этот курс — не для друзей. Я не буду вашим приятелем. Я буду вашим учителем. Вы здесь, чтобы работать, и моя задача — научить вас дисциплине искусства. Вдохновение — это кредит, который нужно погашать потом сотнями часов работы.

Он поднялся, сделал шаг к двери, но снова обернулся:

— Приходите завтра. И приходите с первым коротким текстом. Да, уже завтра. Драматургия начинается не с ожидания музы, а с практики.

Дверь за ним закрылась. В аудитории повисла тишина, только слышно было, как кто-то судорожно открыл блокнот и начал писать.

***

Ночь была тёплая и тихая. Окно оставили приоткрытым, и в комнату тянуло запахом осеннего Лос-Анджелеса — чуть влажным воздухом с садов, в которых всё ещё цвела бугенвиллия, и свежестью. Марк засыпал так, как привык за последние месяцы: рука на округлом животе Эммы, а под ладонью то настойчивые толчки, то тишина. Сын. Дочь. Его дети.

— Кстати, — пробормотала Эмма уже в полусне, — на УЗИ сегодня врач сказал, что… есть активность шейки матки. Но велел пить побольше, не паниковать и приехать завтра к вечеру снова.

Он сразу приоткрыл глаза, напрягся:

— Риверс. Почему я узнаю об этом только сейчас?

Она уже улыбалась сквозь сон, прижимаясь к его груди:

— Всё равно это плановые проверки. Успокойся и не мешай мне спать.

Она сонно поцеловала его ладонь.