Антикризисный план (1/2)

В гостиной Коэнов царила напряжённость военного штаба. На низком столике уже лежали ноутбуки, папки, планшеты. Луиза сидела на краю кресла, бледная, сжимая руки. Юрист раскладывал бумаги по цветным закладкам, пиарщик что-то лихорадочно набирал на телефоне, пальцы дрожали.

Эмма спустилась позже — бледная, но собранная, в джинсах для беременных и простой белой футболке. Она принесла графин с водой, льдом, лимоном и мятой, поставила на стол молча, и только звон стекла нарушил тишину. Луиза тут же вскочила и помогла ей расставить стаканы, словно жестом показывая: «Я рядом».

Марк обвёл всех взглядом.

— Начнём. Первое: никакого цирка у ворот моего дома. Ни толп охраны, ни дежурных машин, ни одного человека с рацией под окнами. Мы требуем автономии. Я сам вожу Эмму. Я сам отвечаю за её безопасность. — Он резко хлопнул ладонью по столу. — Всё остальное — лишнее.

Пиарщик поднял глаза, голос сорвался:

— Но это риск… журналисты будут ждать у подъезда, у вас не останется пространства для манёвра…

— Риск — подвергать её стрессу, — отрезал Марк. — А это я не допущу.

Он перевёл взгляд на юриста:

— Я вас слушаю.

Тот перелистнул папку, собрался:

— Мы можем заявить готовность подать иск за нарушение частной жизни. Формулировка «вмешательство в личное пространство» выглядит солидно в повестке.

— Нет, — перебил Марк. Его голос стал низким, глухим. — Не иск. Угроза иска. Чудовищного иска. Такой формулировки, чтобы при прочтении заявления у любого редактора случалась паническая атака. По статьям о нарушении медицинской автономии Эммы Риверс Коэн. Чтобы при одном упоминании в повестке любой медиа-переросток понял: от него даже скрепки не останется.

Пиарщик рискнул возразить:

— Марк, это будет звучать слишком агрессивно… СМИ могут воспринять это как открытый шантаж.

— Значит, правильно воспримут, — ледяным тоном ответил он. — Я не шучу.

Он сделал шаг вперёд, опершись руками о стол:

— Раньше я мог позволить себе разругаться с кем угодно. С Warner Brothers. С Forbes. С Vanity. Когда вопрос был принципиальным — я всегда выигрывал. Но сейчас речь о моей жене и о наших детях. Эмма находится на сохранении. Она в группе повышенного риска.

Он замолчал на несколько секунд. И сказал тихо, но так, что от его слов похолодел воздух:

— Вы можете себе представить, на что я способен теперь?

Тишина упала мгновенно. Никто не смел даже пошевелиться.

Эмма сидела молча, обняв живот. Она покачала головой: ей казалось, что всё это слишком — слишком громко, слишком страшно. Она мечтала о тишине и радости, а получила штаб, ноутбуки и угрозы исков. Именно этого она боялась всю жизнь.

Марк перевёл на неё взгляд. И в его глазах не было ярости. Только холодная, безжалостная решимость.

— Все звонки — только через меня, — добавил он уже тише. — Любой запрос об эксклюзиве — напрямую ко мне. Я с удовольствием со всеми побеседую. Лично.

Пиарщик и юрист переглянулись. И никто не возразил.

Марк раскрыл ноутбук. Его голос звучал вслух вместе со стуком клавиш:

Официальное заявление Марка Коэна и Эммы Риверс Коэн

Да — мы ожидаем пополнения в нашей семье. Это время — исключительно личное и медицински значимое.

У нас нет намерения разглашать детали. Мы настоятельно просим уважать нашу медицинскую автономию и право на покой.

Любые публикации без ссылки на это заявление будут рассматриваться как нарушение личного пространства. Мы оставляем за собой право защищать интересы семьи в судебном порядке.

Благодарим за понимание.

Он нажал Enter. Щелчок клавиши прозвучал как выстрел.

Луиза тихо выдохнула, будто с плеч свалился камень.

Эмма смотрела на мужа. Его лицо было жёстким, словно вырубленным из гранита. Но она знала: за этой бронёй скрывалась паническая решимость любой ценой уберечь её и детей, которых она носила под сердцем.

***

Когда последний автомобиль юриста выехал за ворота, дом снова погрузился в тишину. Марк закрыл дверь, облокотился на неё и на секунду позволил себе роскошь — выдохнуть. Но лишь секунду. Он знал: дальше будут испытания не меньше.

В гостиной тихо звякнул стакан о стол. Эмма стояла, бледная, прижав ладонь к губам.

— Пташка? — мгновенно насторожился он.

Она качнула головой и рванула к ванной. Марк успел перехватить её за плечи, удержал, пока её выворачивало. Одной рукой убрал с лица волосы, другой крепко держал за талию, не позволяя соскользнуть.

Когда приступ стих, он осторожно усадил её на край ванны и протянул влажное полотенце.

— Я выгляжу как выжатый лимон? — хрипло усмехнулась Эмма, вытирая губы.

— Ты выглядишь как героиня, которая вынашивает наших детей, — спокойно ответил он, даже не моргнув.

Она закатила глаза.

— О, как эпично. Прямо постер к блокбастеру.

Он присел на корточки, поднёс стакан:

— Маленькими глотками.

Она сделала пару глотков, прикрыла глаза и процедила:

— В следующий раз, Коэн, сам будешь блевать. Из солидарности. Этот волшебный период длится уже четыре с половиной месяца. По пять раз в день. Каждый. Чёртов. День.

Марк усмехнулся уголком губ:

— Я бы рад, пташка. Но ты же знаешь — я не справился бы так, как справляешься ты.

Она фыркнула, но в её взгляде мелькнула благодарность, которую она не произнесла вслух.

Марк провёл ладонью по её щеке, холодной от пота:

— Иди. Ложись. Я принесу тебе сухари и лимонад с мятой.

Эмма вскинула бровь:

— Сухари? Лимонад? Скажи ещё — компот из сухофруктов. Как для старушки в богадельне.

Он выдержал паузу:

— Ты обязана понемногу есть. Всё равно. И как можно больше пить. Даже компот.

Она скривилась, но губы дрогнули, выдавая улыбку.

— Тиран, — прошептала она, позволив ему помочь ей подняться с края ванны.

— Правильно, — спокойно согласился он, ведя её в спальню.

***

Эмма сидела на краю кровати, всё ещё бледная, но глаза уже блестели — значит, силы на язвительность вернулись. Она прищурилась:

— Я. Ненавижу. Сухари. Я хочу суши.

— Завтра я тебе сделаю, — спокойно сказал он, подавая воду.

Она отпила глоток и, не мигая, выпалила:

— Я неясно выразилась? Я не хочу завтра. Я хочу сейчас. Максимум — через час. Закажи мне роллы для беременных. С авокадо. С овощами. С запечённой рыбой. С чем угодно, лишь бы в рисе, водорослях и с палочками.

Марк сел рядом, обнял её за плечи и произнёс тоном приговора:

— Нет. Я никому не доверяю готовить роллы «для беременных» тебе. Откуда я знаю, чем они режут рыбу и как моют доски?

— Всё нормально! — вспыхнула она. — Все это едят, значит и я могу.

— Нет.

— Да!!! — у неё даже голос сорвался.

— Нет, — Марк медленно провёл пальцами по её волосам, слишком спокойно, чтобы это не сводило её с ума. — Ты получишь суши завтра. С нашей личной кухни.

Эмма ударила кулаком по подушке, на которой сидела:

— Ты чёртов диктатор!

Он позволил себе короткую усмешку:

— Ты так говоришь, будто я этого не знал.

Она закатила глаза.

***

Вечером Эмма сидела, завернувшись в плед, с кружкой мятного чая. Марк делал пометки в коспектах для факультета.

Впервые за день её не тошнило — наоборот — она выглядела спокойной. Но в глазах было что-то серьёзное.

— Марк… я хочу, чтобы наши дети росли нормальной жизнью. — Она говорила негромко, почти шёпотом. — Без армии прислуги, без десяти нянек и двух водителей, как в этих золотых клетках у твоих коллег.

Он поднял на неё взгляд от бумаг.

— Согласен.

— Я серьёзно, — нахмурилась она. — Я не хочу, чтобы они видели мир только из лимузина или общались только с «детьми кого-то». Я хочу, чтобы у них были друзья. Настоящие. Садик, школа, нормальные компании, где никто не спрашивает фамилию перед тем, как поделиться мороженым.

Марк усмехнулся уголком губ:

— Пташка, ты думаешь, я мечтаю о двух маленьких «селебрити» в глянце?

— Точно? — прищурилась она.

Он отложил папку и сел ближе, глядя прямо ей в глаза.

— Я хочу, чтобы у них было детство. Чтобы они знали, что мама и папа их растят сами, а не чужие тётки за гонорар. Что папа приходит домой не с красной дорожки, а с работы и садится с ними есть пасту. И читает им на ночь. И учит плавать.

Эмма улыбнулась, но глаза заблестели.

— Ты правда так думаешь?

— Эмма, — его голос стал жёстче. — Никто не превратит моих детей в витринных кукол. Ни продюсеры, ни пресса, ни фанаты. Я этого не допущу.

Она рассмеялась сквозь слёзы:

— То есть ты готов быть обычным папой?

Он притянул её к себе и поцеловал в макушку.

— «Обычным» у меня, наверное, не получится. Но лучшим — я буду. Обещаю.

Она уткнулась носом в его рубашку.

— Тогда мы справимся.

— Уже справляемся, пташка, — ответил он, прижимая её к себе.

***

Пол-шестого утра. За окном ещё темно, фонари подсвечивают пустые улицы. Марк садится в машину и едет, наслаждаясь тишиной города, который ещё спит.

В гипермаркете — редкие работники, пара покупателей с тележками и ровные неоновые ряды. Холодный воздух и запах пластика от новых упаковок.

Марк идёт медленно, сосредоточенно, будто по музейному залу.

Рис для суши и нори— берёт самые дорогие и кладёт в тележку.

Авокадо — наощупь выбирает лучшие.

Огурцы и морковь — спелые, хрустящие, идеальной формы.

Батат и тыква.

Свёклу он поворачивает в руках, будто решает, достойна ли она роли.

Моцареллу находит среди сыров и кивает сам себе — «для контраста».

Потом — рыба. Холодный прилавок. Свежий лосось, тунец. Он смотрит внимательно, задаёт продавцу каверзные вопросы и выбирает только те куски, что достойны его доверия.

Дома кухня вновь превращается в симфонию.

Марк закатывает рукава, ставит воду для риса, острым ножом разрезает овощи длинными тонкими полосками. Лосось и тунец он запекает со специями, но без перебора. Запах рыбы смешивается с ароматом тыквы и батата, которые он карамелизует в духовке.

Руки его двигаются точно, уверенно: рис выложен и остужен, овощи разложены ровными рядами, авокадо нарезан тонкими полумесяцами, нори шуршат под пальцами.

Он работает молча, только нож ритмично стучит о доску. Всё это похоже на представление.

Когда он слышит, что Эмма просыпается наверху, на большой деревянной доске уже выстроились аккуратные ряды роллов.

Тарелки собираются в композицию. Он даже кладёт палочки и соусники, словно готовя для ресторана.

***Эмма сидела на барном стуле в пижаме и босиком. Щёки бледные, губы влажные, но глаза — довльные и дерзкие.

— Через час ты уедешь. В университет, а потом в студию. — Она облизнула губы, глядя прямо на него. — А я останусь тут. Поэтому сейчас ты только мой. И ты будешь кормить меня.

Марк поднял бровь, подхватив палочками ролл.

— У тебя две рабочие руки, Риверс. Ты в состоянии держать палочки сама.

— Я в состоянии, — согласилась она лениво. — Но не хочу. Я приказываю.

Он задержал её взгляд. Долгую секунду в комнате было только их дыхание. Потом он спокойно, с жёсткой медлительностью поставил тарелку на стол, подошёл ближе и обхватил её подбородок ладонью, заставив поднять голову.

— Повтори это, Риверс.

Она дрогнула, но улыбнулась — капризно, дерзко:

— Кормить. Меня.

Марк склонился ниже, его голос резанул воздух:

— Ты знаешь, что твой приказ звучит как просьба. И ты знаешь, что я решаю, когда и как исполняются твои желания.

Эмма фыркнула, но дыхание её сбилось:

— Докажи это.

Он отпустил её подбородок и сел рядом.