Развитие современной драматургии (2/2)
— Ты заставила меня найти тебя в океане.
Ещё раз, и ещё , и ещё ,и ещё.
— По колено в ледяной воде.
Шлепок.
— В январе.
Она уже теряет им счёт.
Она зажмурилась, пальцы сжали подушку. Слёзы уже текли от боли и стыда.
Он сделал паузу. Его ладонь ещё лежала на её спине, тёплая и тяжёлая. Она почувствовала, как сдвинул её, привстал и потянулся к комоду.
Металл пряжки звякнул тихо, и сердце её ударилось в грудь.
— Теперь — чтобы ты наверняка поняла, насколько я серьезен.
Он вернулся, снова уложил её крепче, ладонью пригладил волосы, как будто давал сигнал: «я здесь». И только потом ремень опустился.
Первый удар — глухой, тягучий. Она выгнулась, но его нога не дала сдвинуться.
Второй — ниже, горячая полоса.
Третий — чуть вбок, чтобы она знала: он контролирует каждый сантиметр.
Каждый удар сопровождался словами, спокойными и страшными в своей простоте:
— Ты — не никчемная.
Свист, удар.
— Никогда больше не смей это говорить.
Свист, удар.
— Ты моя. И я решаю, кто ты.
— Ты не подвергаешь себя лишнему риску.
— Ты не терзаешь меня тем, что я не знаю где ты и что с тобой происходит.
Ещё три пребольных удара.
Она уже не сопротивлялась. Тело дрожало, лицо было уткнуто в подушку, дыхание сбивалось, но она знала: он не остановится, пока не будет уверен, что она запомнила.
Она рыдала в голос , кожа горела от его ладони и ремня. Но он не закончил.
Марк развернул её голову за затылок, заставил встретить взгляд. Его глаза были чёрные, стальные.
— А за то, что мне приходится снова это повторять… — его голос был низким, страшно ровным, — будет по-настоящему больно.
Он перехватил её бёдра крепче, сместил её чуть ниже, так, чтобы удары ложились точно на верхнюю часть бедра. Та самая зона, что будет напоминать о его словах каждый раз, когда она попытается сесть.
Первый удар ремня — звонкий, обжигающий. Она вскрикнула, дёрнулась, но его нога и рука на талии крепко держали её.
Второй удар пришёлся чуть ниже.
Третий — по тому же месту.
Слёзы текли, тело дрожало, но он хлестал, пока не уверился: она запомнила и поняла.
***
Ремень уже был на комоде, забытый, как оружие после боя. Эмма всё ещё лежала на животе, тяжело дыша. Кожа горела, пунцовые бедра и ягодицы пульсировали болью.
Марк сел рядом, положил ладонь ей на спину.
— Всё, Эмма. — Голос был низким, мягким, как бархат поверх стали. — Всё кончилось.
Она вздрогнула, тихо всхлипнула. Тогда он аккуратно подхватил её под руки и прижал к себе, усадив на колени, как ребёнка. Она прижималась к нему, не поднимая глаз. Он держал крепко, одной рукой гладил её волосы, другой — обнимал за талию, стараясь своим теплом заглушить жар её кожи.
— Ты — любовь моей жизни, слышишь? — сказал он тихо, но настойчиво, прямо в её макушку. — Ты моя. Полная жизни, упрямая, красивая, умная. И я не позволю тебе терзать себя. Никогда.
Она всхлипывала, но уже не спорила. Только сжимала его свитер пальцами, как будто боялась, что он её отпустит.
***
Через несколько минут он поднялся вместе с ней на руках. Эмма дернулась, попробовала возразить:
— Марк, я сама могу… и я тяжёлая!
— Молчи, — коротко сказал он. — Я тебя донесу. Подумаешь, набрала восемь килограмм....
— Коэн!!
Он вынес её в ванную. На скамье уже лежала чистая полотняная простынь. Он усадил её на край, смочил губку в тёплой воде и осторожно провёл по её лицу и шее. Каждое движение было медленным, вдумчивым — не как любовник, а как мужчина, который отвечает за то, чтобы её тело не разбилось.
— Не простыла, — пробормотал он, касаясь её лба губами. — Горячая, но это от ванны и слёз. Дальше чай и ужин.
Он снова поднял её на руки и отнёс в спальню. Усадил на кровать, подоткнул под спину подушки, закутал пледом. Подал кружку уже с ее любимым зелёным чаем с лепестками жасмина.
— Пей. До конца.
Она послушно сделала глоток. Горячая жидкость растекалась по горлу, смягчала дрожь внутри. Он ждал, пока она допьёт, сам придерживая кружку, если её руки дрожали слишком сильно.
Время от времени он вкладывал ей финики и орехи прямо в рот, а она все ещё не могла перестать всхлипывать.
***
Когда кружка опустела, он снова усадил её на колени, держал её, качал медленно, как будто убаюкивал.
— Тише, пташка. Ты со мной. Ты в безопасности.
Она уткнулась лицом в его шею. Всхлипы становились реже, дыхание постепенно выравнивалось. Он чувствовал, как её тело обмякает, становится тяжелее в его руках — значит, отпустило.
— Я не отпущу тебя, пока не уснёшь.
Марк осторожно уложил на простыню, лёг рядом, снова притянул к себе. Его рука накрыла её живот — твёрдая, уверенная, тёплая.
— Спи, — шепнул он. — Завтра мы отдыхаем, а послезавтра покажем миру, кто мы. Но сегодня ты моя девочка. Только моя.
И она закрыла глаза, впервые за весь день чувствуя не пустоту, а покой.
***
Дом в Бель-Эйр был тише, чем когда-либо в последнее время. Никаких звонков, никаких ассистентов, никакого глянцевого хаоса — Марк заранее объявил этот день «буфером», и даже его железная команда не посмела спорить.
Эмма проснулась не от будильника, а от того, что почувствовала его руку на своём животе. Тёплая, уверенная, тяжёлая ладонь — как защита, как клятва, что пока он рядом, ей нечего бояться.
Она открыла глаза и увидела его профиль: тёмные волосы слегка растрёпаны, взгляд сосредоточен на ноутбуке. Он что-то печатал — и одновременно держал её, как если бы он мог выполнять обе задачи одинаково безупречно.
— Ты снова работаешь, Маэстро? — её голос ещё сонный, чуть хриплый.
Он кивнул, не отрываясь.
— Первые наброски силлабуса. Предмет в Университете, для первого курса . ”Основы западной классической драматургии. От античности до пост-модерна”. Хочу сделать что-то простое, но серьезное.
Он повернул экран к ней. Там были короткие, лаконичные строки:
1. Конфликт как фундамент.
2. Герой как функция и личность.
3. Судьба и выбор: античность по сравнению с пост модерном.
4. Катастрофа и катарсис.
Она подтянулась к нему ближе, закинула ногу на его бедро, положила подбородок ему на плечо.
— Читай мне. Но без лекционного пафоса, ладно? Я преподаватель со стажем и твоя первая комиссия.
Он выключил ноутбук, отложил в сторону.
— Только если ты обещаешь не спорить.
— Я? Никогда этого не пообещаю, — усмехнулась она и закусила губу.
***
Пока он диктовал ассистентке по телефону короткие комментарии для Variety и New York Times, Эмма сидела рядом, укутавшись в его домашний свитер, который был ей почти до колен. Он говорил размеренно, уверенно, без лишнего пафоса — как будто речь шла не о нём, а о каком-то другом человеке.
— …для нас это история о том, как текст Булгакова пересекает эпохи. Да, мы ждали сопротивления, но именно в противостоянии рождается сила.
— …Оскары? Мы думаем не о наградах, а о том, как зритель увидел эту историю. Всё остальное — бонус.
Она смотрела, как он сидит за столом, в тех же спортивных штанах, в очках, которые он редко надевал публично, и думала, что мир видит в нём гения, а она — мужчину, который ночью сам сушил её волосы феном.
***
Когда он отключился, первым делом направился на кухню.
— Не надо, — запротестовала она, но вяло, зная, что спорить бесполезно.
— У меня одно из главных и неизменных удовольствией в жизни: готовка. Не лишай меня его.
Он достал из холодильника яйца, помидоры, зелень и приправы. На плите уже шкворчала сковорода. Его движения были быстрые, уверенные — он готовил как всегда, так же, как ставил сцену: точно, без суеты, но с абсолютной вовлечённостью.
— Я сделаю отсрую шакшуку, как на Средиземноморье, — бросил он через плечо. — Чтоб ты вспомнила, что мы оба живые люди, а не ходячие протоколы, стимуляции, и пресс-релизы.
Она сидела на барном стуле, наблюдая, как он разбивает яйца в соус, добавляет специи щепотками, словно дирижирует. И вдруг ей стало смешно: Маэстро Марк Коэн, покоритель Голливуда, накануне «Золотого глобуса» стоит у плиты и спорит с оливковым маслом.
— Ты понимаешь, что завтра весь мир будет смотреть на тебя?
— Пусть смотрят. Но сегодня я хочу, чтобы смотрела только ты. И ещё я хочу жрать. Шакшуку.
Он подал ей тарелку: горячая шакшука, лепёшки, свежезаваренный кофе. Сел напротив, держа свою вилку, но всё время следил, как ест она.
Она сделала первый кусочек и рассмеялась сквозь слёзы:
— Это так вкусно, что я даже не чувствую гормонов.
— Так и должно быть, — ответил он. — Я могу не всё, но это — могу лучше чем многие. Ты ешь неправильно. Лепёшку надо макать в яйцо, пока всё горячее.
И в этом было их маленькое чудо: накануне красной дорожки, премий, вспышек и лжи они сидели вдвоём на кухне, ели завтрак и говорили не о мире — а о помидорах и орегано.
***
Он загрузил посудомойку с педантичностью хирурга: тарелки по рядам, чашки ручками в одну сторону, приборы аккуратными секциями. Щёлкнул дверцей, нажал кнопку — и в кухне воцарилась звенящая тишина.
Эмма сидела на столешнице, болтая ногами, и облизала палец от соуса — нарочито медленно, глядя на него с прищуром.
— Знаешь, — сказала она, как бы невзначай, — я подумываю собрать коллекцию твоих фоток и залить на OnlyFans.
Марк обернулся. Его лицо застыло камнем.
— …Что?
— А что? — Эмма невинно хлопает ресницами. — Между прочим, очень выгодно! Мне профит, людям приятно, тебе — ну, скажем так, лишняя популярность никогда не мешает. Все довольны.
Он выпрямился, плечи напряглись, глаза блеснули.
— РИВЕРС!!!
Его голос грохнул так, что дверца посудомойки звякнула.
Эмма захохотала, сгибаясь пополам.
— Ну не рычи, Маэстро! Представь: “Коэн и цветные черри”, “Коэн и горячая сковородка”… Миллионы просмотров! Я даже названия рубрик придумала!
— Ты… — он шагнул к ней, медленный, опасный. — Ты решила сегодня умереть?
Она всё ещё смеялась, но уже скользнула с поверхности столешницы, отступая назад.
— Да брось. Я тебе сделаю VIP-страничку. Подпишутся только кинокритики, я обещаю.
Он не дал ей договорить: схватил, подхватил на плечо, как мешок с мукой. Эмма завизжала от неожиданности — и тут же разразилась новым приступом смеха, стуча кулаками ему в спину.
— Коэн!! Пусти меня!!! Это нарушение свободы слова!
— Свобода слова закончилась на фразе “OnlyFans”, — рявкнул он, шагая к лестнице.
Она болталась на его плече, хохотала так, что в глазах выступили слёзы, и не унималась:
— А знаешь, какой у тебя задний ракурс, когда ты готовишь?! Вот за это я бы брала двойной тариф!
Он рычал, не замедляя шага:
— Заткнись, Риверс.
— Никогда! — выкрикнула она победно. — Ты мой золотой фонд контента! Твои яйца-бенедикт будут легендой!
Он взвалил её повыше, ладонью хлопнул по попе — абсолютно не сильно, но так, что она взвизгнула.
— Марк!!!
И снова расхохоталась.