Развитие современной драматургии (1/2)
Утро началось со звонка.
В голосе врача не было ничего нового, и именно это было самым страшным. «Имплантация не состоялась. Беременность не прижилась». Сухая фраза, которая Эмме казалась ударом ножа, хотя, не будь она такой наивной дурой, могла бы уже и привыкнуть за столько месяцев попыток.
Она долго сидела с телефоном в руке, потом всё-таки набрала Марка.
— Шестой раз, — сказала она резко, даже зло. — Шестой, Марк.
— Эмз… — он попытался вставить слово.
— Я пустая. Слышишь? Шестой раз я —
полный ноль. Без меня у тебя был бы шанс хотя бы с ICSI...
Он заговорил твёрдо, слишком ровно, как только он умел:
— Никогда так не говори. Это ложь. Это не ты. Это процесс. Никто не гарантировал нам быстрого результата, никто не обещал лёгкого пути. Тем не менее мы идём вперёд, Эмма. Вместе. Ты. И я.
Она не слушала. Слёзы душили, но слова выходили резкими брызгами яда:
— Ты можешь хоть тридцать раз повторить свои пафосные речи, но факты остаются фактами: я не могу. Я. Пустая.
Он хотел возразить, но она нажала на кнопку сброса. И когда он снова звонил — и ещё раз, и ещё — она уже не брала трубку вообще. Он переживает за нее и в ярости. Пусть. Она тоже.
***
В январе вода Тихого океана была ледяной.
Эмма стояла по колено в волнах, сжимая пальцы рук в кулаки, будто могла удержать хотя бы себя, если не новую жизнь, которая ускользала от неё раз за разом. Серый океан ревел, ветер рвал волосы, холод бил в кожу, и в этом было что-то освобождающее.
Здесь, в шуме и соли, боль звучала честнее, чем в белых стенах клиники.
Она шептала сама себе, глядя на линию горизонта:
— Пустая… пустая… пустая… бесполезная... Никчемная....
***
Он нашёл её там, где и догадывался, хотя она и устроила ему незабываемые три часа, не отвечая на телефон и отключив навигацию.
Тёмное пальто трепало ветром, но шаги его были уверенные, как всегда. Марк шёл прямо в ледяную воду, не думая ни о ботинках, ни о костюме, ни о том, что послезавтра «Золотой глобус».
— Эмма. — Его голос перекрыл ветер.
Она обернулась, глаза красные, ресницы мокрые — и не только от брызг.
— Зачем ты пришёл?
Он подошёл вплотную, взял её лицо ладонями.
— Потому что ты моя жена. Потому что я тебя люблю. Потому что я не позволю тебе стоять здесь и чувствовать себя никчёмной.
— А если это правда? — сорвалось у неё.
— Это ложь, — резко. — Ложь, которая убивает нас обоих.
Она закрыла глаза, но он заставил её посмотреть на себя.
— Смотри на меня. Даже если мир скажет иначе — для меня ты всегда полна и достаточна. Полна силы, полна жизни, полна меня. Мы — уже семья. Ты — моя семья.
— Я хочу этого ребенка!
— Я тоже. Но саморазрушение, которому ты себя подвергаешь, делу не поможет.
Она всхлипнула, и в этом звуке было больше отчаяния, чем она могла выдержать. Он прижал её к себе, несмотря на холод, несмотря на то, что вода била по ногам.
И только тогда она позволила себе разрыдаться — не тихо, не сдержанно, а горько, отчаянно и зло.
Он держал её крепко.
И думал, что послезавтра, когда они будут улыбаться на красной дорожке и получать статуэтки, никто и не догадается, что сегодня они вдвоём стояли в ледяном океане, пытаясь выстоять против собственной боли.
***
Они шли к машине молча. Вода текла по ногам, ткань одежды прилипала к телу, ветер рвал волосы, но он не отпускал её руки. Сжал так, что пальцы побелели — не до боли, но без возможности освободиться.
Он открыл перед ней дверь, дождался, пока она сядет, сам обошёл машину и завёл мотор.
— Марк… — начала она, но он поднял ладонь.
— Ни слова, Риверс.
В его голосе не было ни крика, ни резкости. Но тон был такой, чтобы холод океана показался теплом.
Она опустила глаза, кусая губу. Пыталась изобразить дерзкую усмешку, но получалось жалко.
— Ну, я же ещё жива. Видишь? Не смотря ни на что.
— Молчи, — повторил он. И от этого повторения внутри у неё всё сжалось.
Дорога заняла двадцать минут. Он вёл уверенно, взгляд был прикован к трассе, но мысли были о ней. Горячая ванна и чай. Чтобы не простудилась. Первым делом. Потом — поговорить обо всём хорошем. Или наоборот? Нет. Сначала согреть, потом — он её спросит, слушала ли она, то ,что он говорил сотни раз. Об исчезновениях без телефона и навигатора, о саморазрушительных фразах. А потом — преподать такой урок, чтобы наверняка запомнилось.
Он скосил взгляд: она сидела притихшая, с мокрыми ресницами, и всё-таки рискнула бросить:
— Если ты собираешься читать мне нотации, то…
Он резко повернул голову, и она осеклась.
— Никаких нотаций сегодня не будет, Эмма.
Она сглотнула, отвела глаза в окно. И даже не пыталась спрятать, то, что дрожит не от холода.
***
Внутри неё две силы боролись: привычные наглость и злость — укусить, уколоть, сорваться — и ясное знание, что он сегодня не остановится на словах. Он предупреждал. Она нарушила. Дважды: и сказала то, что он запрещал, и сбрасывала его звонки, зная, что он искренне и сильно боится за неё, каждый раз, когда она так делает.
Он её любит. Но сегодня он её точно накажет.
И она знала — заслуженно.
***
Когда машина свернула к дому, он уже решил.
Сначала горячая ванна. Потом чай. И только после этого — разгвор. Тяжёлый, долгий, беспощадный, но только для того, чтобы она никогда больше не позволила себе ни этих слов, ни этого отчаянного опасного одиночества.
Он заглушил мотор, обернулся к ней и сказал тихо:
— Наверх. Шаг влево, шаг вправо — будет хуже.
Она опустила глаза, но шевельнула губами:
— Тиран…
Он усмехнулся холодно, едва заметно.
— Поздно жаловаться, Риверс. Ты сделала всё, чтобы оказаться в этой ситуации.
И она знала: в доме её ждёт не только тепло, но и расплата.
***
Горячая вода шумела, заполняя ванну паром. На раковине уже стояла большая белая кружка с чаем, густым от мёда и имбиря. Она ненавидела имбирь, и он это прекрасно знал.
Марк успел переодеться в сухое: тёмные спортивные брюки, мягкий тонкий свитер — он не собирался разделять с ней ванну, не было ни намёка на игру. Всё — подчинено задаче: согреть и вернуть её в чувство.
— Раздевайся, — коротко бросил он, пока проверял воду.
Она хотела что-то язвительно сказать, но его взгляд подрезал слова на лету. Без торга. Он помог ей стянуть мокрую одежду, каждое движение — уверенное, деловое, не оставляющее пространства для флирта.
— В воду, — скомандовал он.
Эмма осторожно опустилась в горячую ванну. Тело пронзило теплом, сначала почти болью — после ледяного океана и холодного ветра, кожа горела. Она втянула воздух сквозь зубы.
— Терпи. — Марк сел на край, положил ладонь на её плечо, проверяя, не дрожит ли она. — Это должно согреть тебя быстро.
Она попыталась криво усмехнуться:
— Ну, Маэстро, романтика зашкаливает…
Его пальцы сжали её плечо.
— Эмма. — Голос был низким, и от него теплее становилось не больше , чем от морской воды. — Ни одной шутки. Не сейчас.
Она замолчала.
Марк взял кружку, поднёс к её губам.
— Пей. Маленькими глотками.
Она сделала глоток, сморщилась от жара и горечи, но он не отвёл руки. Смотрел прямо, пока она не осушила почти половину. Потом поставил кружку обратно.
— Хорошо. Теперь медленно. Ещё глоток через пару минут. — Его голос стал мягче, но в нём по-прежнему слышалась сталь.
Она закрыла глаза, позволяя теплу воды впитаться в кости. В груди возникло щемящее чувство: он заботился о ней, но так, что невозможно было забыть, что ждёт впереди.
— Ты знаешь, что ждёт тебя дальше, — тихо сказал он, глядя на то, как её дыхание постепенно выравнивается. — Я сделаю всё, чтобы ты не простудилась. Но потом… я выполню то, что обещал.
Она открыла глаза, встретилась с его взглядом. Попробовала шепнуть:
— Может, отложим? Я и так…
Он покачал головой.
— Нет, Риверс. Ты прекрасно знала, что делала. Сначала ты согреешься, выпьешь чай, и только потом я тобой займусь.
И в этот момент она поняла: ни океан, ни холод, ни её собственные слёзы не изменят его решения... Ей было страшно от этого. Но и страшно — спокойно.
***
Вода спустилась, оставив на коже Эммы следы жара и тепла. Она вышла из ванны, слегка пошатываясь, и тут же оказалась в его руках. Марк закутал её в огромное тёплое полотенце. Он двигался быстро, решительно, даже сурово. Ни лишних прикосновений, ни двусмысленности.
— Стой. — Он прижал Эмму к себе локтем и начал вытирать её тело полотенцем: плечи, руки, ноги. Каждый его жест был скорее военным, чем любовным. Она хотела пошутить, что чувствует себя ребёнком, но встретила его взгляд и промолчала.
Он достал из ящика плотные махровые носки и натянул их ей на ноги сам. Она пискнула от неожиданности, но он никак не отреагировал — просто убедился, что ткань плотно облегла стопы.
— Сядь. — Он усадил её на край скамьи, взял фен и медленно, тщательно просушил её волосы. Его пальцы проходили сквозь влажные пряди твёрдо, но осторожно. Каждый прерывистый вздох, каждый её дерзкий взгляд в зеркало он игнорировал.
— Пижама. — Он протянул ей мягкую хлопковую рубашку и штаны. — На голое тело.
Она хотела возразить, но он уже стоял перед ней, и глаза его не оставляли вариантов. Она подчинилась. Ткань была тёплая, сухая и пахла их домом.
Марк помог застегнуть пуговицы, поправил ворот, будто фиксировал броню.
— Пойдём.
***
Он привёл её в спальню, усадил на центр кровати и снова взял кружку.
— Допивай. До конца.
Она сморщилась, но выпила, согревая горло и грудь. Марк сидел рядом, наблюдая, как она делает последний глоток.
Только после этого он забрал кружку, поставил на столик.
— Хорошо. Ты в тепле. — Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Теперь мы займёмся остальным.
В комнате стало тихо, слишком тихо. Она знала: дальше не будет чая, пледов и заботы. Теперь будет то, чего она боялась и чего ждала.
***
— Встань. — Голос был ровный, без намёка на мягкость.
Она поднялась, но опустила глаза, губы дрожали. Он взял её за руку, подвёл к кровати и наклонил вперёд.
— Голову и руки на подушку. Живот — на матрас.
Она подчинилась, чувствуя, как холодное предчувствие пробегает по коже. Её тело легло именно так, как он сказал: голова и ладони утонули в подушке, живот упирался в удобный матрас.
Марк сел рядом. Его бедро оказалось точкой опоры для её ягодиц, вторая нога плотно прижала её ноги, лишив даже мысли о том, чтобы увернуться. Поза была безупречна: удобно настолько, чтобы выдержать, и надёжно настолько, чтобы не увернуться.
Он не торопился. Спокойно стянул вниз пижамные штаны, оголив её бёдра и ягодицы.
— Так удобнее, — тихо сказал он. — Ты должна запомнить каждое моё слово.
Ремень ждал на комоде. Он не смотрел на него — пока.
Первый удар прозвучал резко, звонко. Она дёрнулась, но его нога держала крепко. Второй был чуть ниже, третий — выше. Он бил размеренно, без спешки, будто отмеряя такт.
— Шестой раз, — произнёс он между ударами. — И шестой раз ты называешь себя никчёмной.
Ещё удар.
— Я просил. Я запрещал. Тебе было на это наплевать.
Ещё.
— Ты снова специально сбросила мои звонки, прекрасно зная, как на меня это подействует.
Снова тяжёлый шлепок.