Глава десятая (1/2)

Когда смех наконец стих, Дэмин ощутил, как волна тепла отхлынула, оставив после себя глухое эхо в груди, такое лёгкое, опасно приятное и совершенно неподобающее.

Он резко отвёл взгляд и сделал шаг в сторону, будто ему требовалось спрятать своё лицо от чужих глаз. Внутри у него всё сжалось от внезапного, яркого чувства неловкости.

Он дал непозволительную волю эмоциям. Сначала злости, затем едкому чувству превосходства, а следом и вовсе рассмеялся, как дворовый мальчишка. Да еще и перед кем…

Тёплый стыд вспыхнул под кожей, за то, что нарушил негласное правило, которое сам же и устанавливал всю жизнь. Он привык быть сдержанным, ровным, аккуратным. Привык контролировать каждое движение, каждую интонацию. А сейчас…

Он тяжело выдохнул, принявшись словно невзначай поправлять складки одежды. Это был привычный для него жест, когда нужно вернуть себе порядок. Но когда он всё же рискнул бросить взгляд в сторону Мингли то, никакого осуждения он там не увидел. Демон не высмеял его, не уколол, не воспользовался слабостью. Он просто принял её.

Кто бы мог подумать, что рядом с демоном дышится свободнее, чем среди людей?

И вот от этой мысли стало по-настоящему страшно.

Он отвернулся, чувствуя себя не так, как господин рядом со своим мечником, а как человек, которого застали за чем-то слишком личным.

Соберись, — мысленно бросил он себе.

Дэмин подошёл к костру, над которым ещё минуту назад сам насмехался, опустился на колени и принялся за работу. Он спокойно разобрал груду веток, отбрасывая влажные и гнилые, оставляя только те, что ломались с сухим хрустом. Разложил их аккуратно, в форме конуса: сверху тонкая щепа, снизу покрупнее. Движения его были размеренные, неторопливые, будто он не костёр разводил, а наливал чай в пиалы.

Мингли опустился рядом, наблюдая с живым, почти детским любопытством.

— Подай мой походный мешок, — тихо сказал Дэмин.

Демон беспрекословно потянулся за ним и передал ему.

Он чувствовал на себе взгляд. Мингли молчал, наблюдая за каждым его движением, делая это внимательно, пристально, почти заворожённо. Обычно подобное внимание всегда раздражало Дэмина, но сейчас было иначе. Взгляд демона не просто следил за движениями его рук, а будто внимал каждому жесту в целом, подмечая каждую мелочь. Никто раньше не смотрел на него так, с таким неподдельным, сосредоточенным вниманием. И вдруг Дэмин понял, что это… даже приятно? Когда кто-то действительно интересуется тобой или тем, что ты делаешь. И не из вежливости, не из долга, а потому что хочет понять, почувствовать, быть рядом, пусть даже в таком пустяке, как розжиг костра.

Почему он не замечал этого раньше? А что, если Мингли вовсе не пытался досадить ему своими вопросами, не издевался, не испытывал. Возможно, всё это время демон просто интересовался им и миром людей, так, как умел это делать? Ведь Дэмин тоже пытался узнать о нём, наблюдал, прислушивался, всматривался, читал книги, анализировал каждое слово. Правда, его интерес рождался из опасения, из осторожности и желания понять, с кем он имеет дело. А вот что двигало Мингли?

Искра вспыхнула, коснулась мха, тот зашипел, затлел, и вот уже тонкий язычок пламени жадно потянулся вверх. Костёр ожил.

— Ловко, — негромко заметил Мингли, встал и отошёл к поваленной коряге. Сел, вытянув ноги к огню, и впервые за весь день расслабил плечи.

Дэмин опустился напротив, устроившись на свернутом плаще. Он мельком взглянул в сторону лошадей, убедился, что привязал их надёжно. Те лениво обгладывали ветви кустов, перебирая губами тонкие листья и хрумкая ветками. Затем перевёл взгляд на вещи. Плащ, найденный у телеги, он аккуратно свернул и положил рядом с походным мешком, стараясь не прикасаться лишний раз. Думал, что стоит прикупить какую-нибудь тряпку, чтобы завернуть улику. Класть его к своим вещам он брезговал. Пахло от него, как от нестиранного белья, забытого в подвале на год.

Глаза его скользнули по мечу. Подарок отца. Тот вручил его, когда Дэмину исполнилось пятнадцать, на замену учебному. Тогда меч показался тяжёлым, почти неподъёмным, но сейчас лежал в руке идеально. Он берег его. Даже слишком. Перевязывал ножны плотной тканью, чтобы не поцарапались. Мингли смеялся над этим. Говорил, что при такой опеке меч скорее сам покончит с собой от стыда, чем кого-нибудь защитит. А вот меч демона был длиннее и шире. Он лежал рядом с ним, в ножнах, прямо на земле, в пыли. Без ткани, без покровов, без особой заботы. Мингли считал, что оружие, как и воин, не должно быть изнеженным. Что если сталь боится пыли, значит, её плохо сковали.

— Одного не пойму, — сказал Дэмин, глядя в огонь, — мы нашли плащ чароплёта под телегой, но в отчёте не было ни слова о том, что убит чароплёт. А ведь вряд ли нападавший просто сбросил с себя плащ во время боя. Может быть наоборот? Что тот, кто ехал на телеге, напал на чароплёта? Скажем, когда тот шёл по тракту и, из-за жары, снял плащ?

Он замолчал, будто сам улавливая слабость в этой версии.

— Но тогда неясно, почему плащ оказался под телегой… Не наехал же он на чароплёта? — хмыкнул он. — Хотя... кто знает. Может, это и правда нелепое происшествие: лошадь понесла, сбила чаровника, тот разозлился и убил торговца?

Он покачал головой.

— Нет. Слишком нелепо звучит.

Мингли только коротко хмыкнул и едва заметно кивнул. Словно не столько соглашался, сколько подтверждал: да, это тупик. Он молча перевёл взгляд с огня на Дэмина, потом на плащ, валявшийся рядом, и задумчиво постучал пальцами по колену.

— А может, всё куда проще, чем ты пытаешься представить, — лениво протянул он. — Что если это вообще сделал не один человек?

Дэмин нахмурился:

— Не один?

— Подумай сам, — Мингли вытянулся ближе к огню, подбирая сухую ветку. — Смерти произошли в разное время суток. Вечер, ночь, утро. Для одиночки это странно: слишком хаотично. Жертвы тоже разные: торговец, чиновник, ученик. У каждого могла быть своя история, свои враги, свои обстоятельства. А грабежа нет. Как будто… — он медленно скрестил пальцы, — кто-то старался придать разным смертям один почерк.

Он говорил спокойно, почти рассеянно, но в янтарных глазах мелькнул живой блеск, тот самый, когда он что-то складывал в голове.

— Что, если это не разбойник, а группа людей? — продолжил он. — И кто-то решил свалить всё на удобную легенду. Имитировать убийцу, который «ничего не берёт», потому что он демон.

Дэмин задумался, но прежде, чем успел возразить, Мингли лениво кивнул на плащ:

— Или вот ещё одна мысль. — Он наклонился вперёд, будто собирался вытянуть зазубренный шип из правды, которую никто не хотел видеть. — Что, если чароплёт был не жертвой… а преступником?

Дэмин резко поднял голову. Его взгляд стал холоднее огня.

— С какой стати чароплёту убивать путников? — спросил он, почти возмущённо. — Это нелепость.

— Нелепость? — Мингли слегка приподнял бровь. — Ты удивишься, на что бывают способны ваши благородные люди искусства чар. Особенно… когда что-то идёт не по плану. Или, когда они кого-то «очищают» во благо провинции.

— Чароплёты служат Империи, — резко ответил Дэмин. — Они не ходят по дорогам, убивая горожан. Да и смысл? Чароплёт может остановить кого угодно, когда угодно. Им не нужен нож в тёмной подворотне.

Мингли тихо усмехнулся, но без злобы, а с той ленивой насмешкой, что у него появляется, когда он собирается разломать чужую уверенность:

— А ты святее своих постулатов, Дэмин. — Он наклонил голову чуть вбок. — Полевые чароплёты занимаются ведьмами, демонами, проклятиями, духами. Они делают куда более неприятными вещи, чем смерть торговца на дороге. И далеко не всё из этого попадает в отчёты.

Его глаза на миг потемнели.

— Что, если он убил кого-то… а плащ забыл или не успел достать из-под телеги? — продолжил Мингли. — Во время борьбы или бегства. Или, когда спешил, что-то спрятать. Люди ведь любят скрывать свой позор. Особенно если это позор людей власти.

Слова ударили точно в нерв.

— Ты говоришь так, будто система гнила изнутри, — жёстко сказал Дэмин. — Но система это то, на чём стоит порядок Синторы. Это то, что защищает людей. И чароплёты — часть этого порядка. Как и Ведомство. Как и я.

— Нет, я говорю так, потому что видел, — тихо ответил Мингли, и в голосе его не было ни вызова, ни насмешки. Только знание. — Люди твоей священной Империи отлично умеют пачкать руки. А потом делают так, чтобы кровь на снегу стала чернилами в искаженном отчете.

Дэмин почувствовал тонкое, болезненное напряжение, когда принцип человека встречается со взглядом того, кто живет вне всяких правил. Он медленно выдохнул, едва сдерживая скрытое негодование.

— Это глупая версия, — произнёс он ровно, но жёстко. — Чароплёты не скрывают убийств на трактах.

— Конечно, — протянул Мингли, едва заметно склонив голову.

Вроде бы уступал, но взгляд ясно показывал: он не разделяет ни слова.

— Только ты смотришь на мир так, как тебя учили. А я так, как он выглядит на самом деле.

Он взглянул долгим, внимательным взглядом.

— Посмотрим, кто разочаруется первым.

Мингли отвернулся и бросил в костёр сухую ветку. Она треснула тихо, почти без звука, и мгновенно покрылась углём.

Дэмин знал о его неприязни к чароплётам. Знал по нескольким коротким обмолвкам, по редким, обрезанным на полуслове фразам. Но то, что прозвучало сейчас… Это было не раздражение и не презрение. И пусть он не умел читать чувства так, как демон,

это не ускользнуло от него. Ни взгляд, ни движение плеч, ни тот едва заметный жёсткий излом в голосе, когда Мингли говорил о возможной причастности чароплёта к убийству.

Это была тёмная, обжигающая ненависть. Слепящая, как пепел, попавший в глаза.

Такая, что не рождается от одного неприятного опыта, а только от раны, которую не в силах залечить даже время.

Может быть, Дэмин бы и прислушался к его словам. Может быть, и увидел бы в них смысл. Но для этого нужно было понимать, откуда всё это взялось. А Мингли оставался закрытой дверью. Неподвижной, запертой изнутри. Ему каждый раз приходилось допытываться: что он думает, что чувствует, о чём молчит. И это утомляло. Он привык к другому. Привык, что люди сами рассказывают, когда им плохо. Когда страшно, когда обидно. Когда важно быть услышанным.

С Мингли всё иначе. Он говорил о других. О чужих эмоциях, о глупости крестьян, о страхе чиновников. О погоде. О вкусах в пище. О законах. Но о себе никогда. Ни слова. Словно внутри него была закрытая комната, в которой он жил один, и никого туда не впускал. И казалось, что сейчас он снова заперся в ней. В глазах демона играл странный отблеск, словно он и не рядом, а где-то глубоко, в узких коридорах своей памяти, которые вели только в один конец и не имели дверей.

Дэмин вдруг вспомнил ту ночь, когда они впервые встретились.

Тогда, в переулке Виты, он был немного пьян и возвращался после празднования дня рождения друга. Он решил пройтись пешком, чтобы развеять хмель. Голова гудела, шаги отдавались гулким эхом в узких улочках. Он услышал странный звук, будто кто-то возился в темноте. И банальное любопытство пересилило осторожность, и он свернул за угол.

То, что он увидел там, до сих пор казалось частью пьяного бреда. Тень — не человек и не зверь — огромная, выгнувшаяся во весь рост, затмившая свет фонаря. Она дрогнула, словно заметив его, и метнулась в темноту. А потом раздались звуки. Влажные, хрусткие, будто кто-то рвал сырое мясо, ломал кости. Воздух был густ от железного запаха крови.

Он моргнул, прогоняя морок, и вдруг различил две фигуры. Одна — прижатая к стене, беспомощная. Другая — нависшая над ней. Рефлекс сработал раньше, чем разум: Дэмин выкрикнул, что он представитель закона, и шагнул вперёд, заслоняя собой жертву.

Преступник скрылся, не дав шанса его нагнать. Только тогда он обратил внимание на того, кого прикрыл своей спиной: изрезанного, чужого, бледного, с вкраплениями янтаря в глазах, что не моргали, когда он смотрел в лицо Дэмина.

Именно с этого момента его жизнь покатилась в странном направлении.

Мингли так ничего толком и не объяснил о той ночи, хотя и обещал. Но с тех пор привязался к Дэмину, как тень, заявив, что теперь связан с ним клятвой крови вечного служения, которую не в силах разрушить ни время, ни смерть. До самого последнего вздоха Дэмина.

Это должно было бы внушить доверие, по крайней мере в том, что демон не причинит ему вреда. Но демон остаётся демоном. Со временем Дэмин понял: Мингли трактует клятву по-своему, по-демонски, с гибкостью змеи. Он признавал себя связанным, но оставлял за собой право решать, как именно служить. Более того, по его хитросплетенной логике, он даже мог сам его убить, при этом не нарушив клятвы. Ведь смерть господина не исключала служения, а лишь была ее другой формой. И поди разберись в этом.

С Мингли все было непросто. Он словно стал для Дэмина делом. Единственным, которое он не мог ни распутать, ни закрыть.