Глава 1. Пусто (1/2)

За свои двадцать лет Джисон постиг великое искусство избегания — он научился виртуозно уклоняться от потенциальных неприятностей, обходить стороной людей, чьи взгляды сулили хоть каплю душевного смятения, и в принципе сторониться всего, что могло пошатнуть и без того шаткие бастионы его недоверия к этому миру. А таких вещей, увы, было подавляющее большинство.

Смысл собственного существования растворился где-то в туманной дали прошлого, превратившись в призрачную тень, за которой он уже и не гнался. Он не проживал свою жизнь — нет, это было бы слишком громко, слишком смело — он влачился где-то рядом с ней, бесстрастный и усталый свидетель собственной никчемности, наблюдающий со стороны за немым спектаклем под названием «Я».

Утро он ненавидел яростной, тихой ненавистью — кто, скажите, дал право этому миру будить его в восемь утра своим навязчивым солнцем и притворно-бодрыми голосами за стеной?

День был ему отвратителен своим фальшивым блеском — зачем все эти люди щерят зубы в улыбках, словно у них нет ни тревог, ни боли?

А вечер… вечер был мучителен своим томительным ожиданием — когда же, наконец, этот бесконечный день истлеет в темноте и подарит ему долгожданную тишину?

Но ночь… Ночь он, пожалуй, любил.

Если, конечно, это тягучее, горькое чувство, эта болезненная привязанность к темноте и одиночеству, могла называться любовью. Именно ночью он безжалостно хоронил остатки здорового режима, предаваясь единственному ритуалу, что придавал его серому существованию призрачные краски.

Пальцы сами находили знакомые лады на грифе гитары, выцарапывая тихие, щемящие мелодии, а на бумагу ложились строчки песен, которые он сам же считал бессмысленными и бесталанными — жалкими попытками высказать то, для чего не было слов.

И все же это было единственное, что заставляло его холодную башню одиночества наполняться эхом — эхом его собственной, невысказанной вслух души. И в эти часы, под аккомпанемент тишины, он ловил себя на мысли — что можно задержаться в этом несовершенном мире еще на чуть-чуть, еще на одну ночь, еще на один припев, в котором была запечатлена вся его неприкаянная суть.

У него не было ничего. Именно так он это и формулировал про себя — холодное, безразличное «ничего», ставшее итогом его короткой, но уже такой изломанной жизни.

Семья — то, что должно было быть опорой, — вышвырнула его на улицу в тот самый миг, когда он переступил порог совершеннолетия, словно ждала этого момента с самого его рождения.

На прощание вручили несколько смятых, пропитанных равнодушием купюр — думали хватит, чтобы снять комнату, начать что-то свое. Но этих жалких грошей хватило лишь на пару дней скудных обедов, а ночевать пришлось на старой раскладушке в общаге Феликса, пряча от соседей стыд своего положения.

Лишь первый, нищенский аванс с неблагодарной работы позволил снять каморку на окраине, больше похожую на клетку, — четыре стены, которые стали молчаливыми свидетелями его тоски.

Друзья… Да, формально они были. Феликс, старый, проверенный школой товарищ, и Хёнджин, такой же лучик света из того же прошлого.

Но Джисон был непоколебимо уверен, что их дружба — лишь дело времени, отсроченный приговор. Он видел, как они смотрят вперед — поступили в один университет, легко и уверенно шагая по жизни, их миры наполнялись шумными вечеринками, новыми знакомствами, светом, который слепил его, привыкшего к полумраку.

А он… Он оставался там, внизу, медленно погружаясь в трясину безнадежности, работая в душном магазине за копейки, которых едва хватало, чтобы не забыть вкус хлеба и заплатить за ту самую клетку с видом на кирпичную стену. Выбора ему никто не предоставлял — жизнь предложила роль, и он её играл, без жалоб, потому что жаловаться было некому и незачем.

Феликс и Хёнджин были иными. Яркими вспышками в его блеклой реальности, людьми, дышавшими полной грудью, смеющимися так заразительно, что даже стены его комнаты, казалось, начинали вибрировать от эха их голосов. А он был грозовой тучей, нависшей над их солнечным днем, — вечно невыспавшийся, с синяками под глазами, будто оставленными ночными кошмарами, с неизменной хмурой маской вместо лица.

И всё же… Они не уходили. Как бы он ни готовил себя к неминуемому финалу, как ни ждал того дня, когда они, наконец, устанут тащить за собой его балласт, — они оставались. Звонили. Заходили. Втаскивали его в свой свет, несмотря на его сопротивление, на колючки, на молчаливые упреки.

И в этом упрямом, необъяснимом постоянстве таилась какая-то мучительная загадка, которую он боялся разгадывать, — потому что единственное объяснение, которое он находил, было еще страшнее мысли о расставании — а что, если это… искренне?

***

Новый день ворвался в его сознание не мягкими лучами солнца, а резким, пронзительным визгом будильника, будто специально подложенного прямо к уху. Слепящий свет, пробивавшийся сквозь незадернутую до конца штору, ударил по сомкнутым векам, и первым порывом было швырнуть ненавистный источник шума через всю комнату, чтобы тот разбился о стену и наконец замолчал. Одеяло, скомканное и еще хранящее тепло беспокойного сна, было сброшено на пол с таким отвращением, словно это был не кусок ткани, а тяжелый саван.

Тишины не наступило — её немедленно заполнили приглушенные, но отчетливые голоса сверху, вплетавшиеся в привычную канву утра. Он уже давно не просто слышал их — он стал невольным соучастником их вечных скандалов, знал все паузы, все повышения тона, все обвинения, летящие сквозь бетонные перекрытия.

Это никогда не прекращалось, этот бесконечный спектакль чужой несчастливой жизни.

С тяжелым, вымученным вздохом, от которого, казалось, содрогнулся воздух в комнате, он поднялся с кровати. Пружины ответили ему жалобным, протяжным скрипом — верным спутником каждого его утра. Первая попавшаяся под руку футболка, серая и безликая, была натянута на торс.

Один шаг через всю комнату — и вот он уже в крошечной, тесной каморке, где душевая кабина и унитаз стояли вплотную, словно спорили за право на пространство.

Взгляд машинально скользнул по запотевшему зеркалу, и он привычно скривился, увидев расплывчатый силуэт — бледное лицо, отмеченное следами бессонницы, взгляд пустой и отрешенный. Вглядываться в детали — в эти тени под глазами, в эту складку у рта, говорящую о постоянной усталости — не было ни сил, ни желания.

Быстрый, почти ледяной душ, обжигающий кожу мурашками; механические движения зубной щетки — и вот он снова в своей комнате, стоя перед небольшим шкафом, хранящим его более, чем скромные пожитки.

Выбор был невелик и предопределен — свободные черные джинсы, поглощавшие свет, и такая же просторная, мешковатая кофта с капюшоном, темный кокон, в котором можно было спрятаться от всего мира. Он не хотел выделяться; он ненавидел саму возможность привлечь к себе внимание, поймать на себе чей-то любопытный или оценивающий взгляд.

Этот наряд был его униформой, его защитным полем, безмолвной просьбой — пройдите мимо, не трогайте меня, я — никто.

Его пальцы нащупали на одеяле холодный корпус телефона, и он, не глядя на смятую постель — это зрелище безысходности, повторяющееся изо дня в день, — сунул его в карман. Не было ни малейшей мысли прибраться; он знал с каменной уверенностью, что вернется сюда поздно, изможденный, и рухнет обратно в те же складки ткани, чтобы на следующий день прожить точную копию этого — жалкого, выцветшего дня.

Дверь его комнаты с тихим щелчком закрылась на ключ, звук которого отдавался в тишине коридора финальным аккордом, запечатывающим его одиночество.

Ноги сами понесли его в сторону метро — привычный, вымуштрованный маршрут, отточенный за два долгих года. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым, навязчивым гулом — предчувствием грядущих часов.

Мысль о том, что весь этот день придется провести в притворной улыбке, выслушивая претензии недалеких покупателей, жаждущих сорвать свою злобу на первом попавшемся, и наблюдать за коллегами, с наигранным участием внимающих чужим задушевным историям, — вызывала у него тошнотворную волну отвращения.

Он ненавидел это место лютой, молчаливой ненавистью; ненавидел фальшивый блеск витрин, запах дешевого пластика и эту всеобщую притворную любезность, скрывающую равнодушие.

Но там платили.

Пусть жалкие гроши, но это были те самые деньги, что отделяли его от полного дна. Выбора у него не было — лишь этот магазин и уборка мусора на вокзале… и он, сжалившись над своими остатками самоуважения, когда-то выбрал первый вариант.

В метро привычно пахло сыростью старого камня, потом и смирившимся отчаянием сотен людей, запертых в вагоне. Он прислонился к холодной стене, прикрыв глаза, пытаясь заглушить накатывающую утреннюю сонливость и звонкий гул голосов.

Единственным якорем, единственной мыслью, согревавшей его изнутри, было скорее выбраться из этого душного подземелья на улицу — туда, где можно будет закурить первую, долгожданную сигарету. Этот ритуал был для него почти что священнодействием — крошечной вспышкой свободы посреди серых, однообразных будней, единственным огнем, ради которого стоило терпеть всё остальное.

Едва двери вагона с шипящим выдохом раздвинулись, Джисон рванулся вперед, вклиниваясь в поток людей еще до того, как те успели сдвинуться с места. Он протискивался сквозь торопливую толпу, плечи и локти становились его щитом и оружием, а уши глухи к недовольным вскрикам и ворчанию, летевшим ему вслед. Его цель была ясна и близка — небо, пусть даже затянутое городской дымкой, и глоток воздуха, отравленного, но своего.

Он с силой толкнул тяжелую дверь выхода из метро, и её пронзительный скрип прозвучал для него как симфония освобождения. Едва его ноги зашагали по потрескавшемуся асфальту, пальцы уже нащупали в заднем кармане спасительную смятую пачку. Отработанным, почти мгновенным движением он извлек одну сигарету, сунул её между сжатых зубов, и в следующее мгновение в его ладонях уже вспыхнул огонек зажигалки.

Он поднес пламя к кончику почти с истерической спешкой, словно боялся, что его отнимут. Первая, глубокая, жадная затяжка обожгла легкие, проникнув в самую их глубину, оставив на языке горьковатый, знакомый привкус и вызвав легкое, пьянящее помутнение в сознании.

Углы его губ на мгновение дрогнули в подобии ухмылки — редкой, мимолетной победы над реальностью. Вторая затяжка уже не несла в себе того же ослепительного облегчения, но все же была сладка — это был ритуал, акт медленного самоуничтожения, который приносил странное, извращенное утешение.

Он наполнял легкие едким дымом, подсознательно надеясь, что он заполнит и ту ледяную, зияющую пустоту внутри, но всё, чего он достигал, — это легкое головокружение и тихий шепот о неминуемом конце, который почему-то не пугал, а манил, как тихая гавань.

Докурив первую, он, не останавливаясь, замедлил шаг и достал вторую сигарету, ловко прикуривая от остатка первой. Свободная рука ушла в карман, сжимаясь в кулак от холода. Этот утренний ритуал, этот маленький акт саморазрушения, был, пожалуй, самым наполненным смыслом действием за весь его грядущий день — молчаливым протестом, единственным моментом, когда он мог принадлежать только себе, медленно растворяясь в сером, безразличном дыме.

Он добрел до служебного входа, затерянного в грязном переулке, и остановился, вобрав в себя воздух, густой от запаха мусорных контейнеров. Последняя, яростная затяжка, выжигающая табак до самого фильтра, оставила во рту горький пепел разочарования. Секунда — и окурок, словно символ всего его утра, был швырнут под ноги и раздавлен подошвой кроссовка с безразличной жестокостью.

Тяжелая металлическая дверь со скрипом поддалась, и он потянул её на себя, принимая неизбежное. Ещё несколько часов в этом царстве фальшивого неонового света и навязчивых мелодий, ещё одна вечность в окружении чужих, недовольных лиц и этой жгучей, сковывающей ненависти, которую нельзя выкрикнуть, которую приходится давить в себе, превращая в тихую, разъедающую изнуряющую ярость.

Раздевалка встретила его затхлой прохладой и запахом чужого пота. Он накинул безразмерную рабочую жилетку, пытаясь слиться с ней, стать невидимкой, исчезнуть раньше, чем кто-либо заметит его присутствие. Но едва он сделал шаг к выходу, как пространство пронзил звонкий, неестественно бодрый голос:

— Доброе утро, Сони!

Он замер, плечи непроизвольно напряглись. Медленно, с трудом, будто преодолевая мощное сопротивление, он развернулся, чтобы встретиться взглядом с Джиюн — той самой стажеркой, что была навязана ему в качестве обузы и постоянного напоминания о его мнимой ответственности.

Она стояла на пороге, сияя улыбкой, которая резала глаза своим немотивированным оптимизмом. Она была слишком болтливой, слишком навязчивой, слишком… просто слишком.

Джисон сдержал первый порыв — закатить глаза с такой силой, чтобы увидеть собственный затылок.

— Я просил не называть меня так, — тихо, сквозь стиснутые зубы, процедил он, чтобы его голос не дрогнул от раздражения.

И, резко развернувшись, попытался уйти в основной зал, оставив её за спиной.

— Но это же так мило звучит! — не смутившись, выкрикнула Джиюн ему вслед.

Он не сдержался. Глаза его закатились вверх с такой немой, отчаянной силой, будто он пытался разглядеть в собственной черепной коробке источник всего этого безумия. И с этим выражением на лице, с тяжестью во всём теле, он переступил порог основного зала магазина, где его ждали стеллажи, касса и бесконечный поток людей, чьи проблемы ему были глубоко безразличны.

Он принялся открывать кассовую смену с движениями резкими и вымученными, каждое нажатие кнопки на панели отдавалось в висках глухим, раздражающим щелчком. До открытия оставалось пять минут, и он бросил тяжелый, отупелый взгляд на входную стеклянную дверь, за которой уже толпились первые нетерпеливые покупатели — их силуэты, искаженные отражением в стекле, казались ему сборищем голодных теней, жаждущих проникнуть внутрь.

Кто-то уже дергал за ручку, с силой тряся её, будто дверь не была заперта на ключ — эта наглая, животная нетерпеливость заставляла его челюсти сжиматься до боли, а пальцы в бессильные кулаки.

Он отошел от кассовой зоны, пытаясь на секунду отгородиться от назревающего вторжения, и медленно провел взглядом по залу. Магазин, в сущности, был неплох — небольшой, но уютный, наполненный всем необходимым, оттого и пользовавшийся спросом даже здесь, на окраине. Большие окна, заливающие пространство светом, чистота, порядок — но его глаза давно разучились видеть эти преимущества, выхватывая лишь недостатки: пыль на верхних полках, потертость линолеума у входа, эту вечную, давящую необходимость быть вежливым.

С тяжелым, безрадостным вздохом, похожим на стон, он открыл дверь первым покупателям, пропуская внутрь поток людей, и поплелся обратно к своему посту — кассе, этому алтарю бессмысленного служения. И в этот момент к нему, словно солнечный зайчик, сорвавшийся с орбиты, подбежала Джиюн.

— Ты сегодня просто прекрасно выглядишь! — прозвенел ее голос, нарушая гнетущую атмосферу.

Он отвернулся, делая вид, что полностью поглощен заменой чековой ленты.

— У тебя что, новый парфюм? Правда, так вкусно пахнешь! — продолжила Джиюн, наклонив голову, словно не замечая ледяной стены.

Он медленно, очень медленно повернул к ней голову, взгляд его был тяжелым и безэмоциональным.

— Разложи товар в зале.

— Но я же вчера всё уже разложила! — возразила она, сияя улыбкой, которая казалась ему вызовом.

— Тогда просто иди займись чем-нибудь, — его голос дрогнул, в нем проскользнули стальные нотки, — и не разговаривай со мной. Так понятней?

Та открыла рот, чтобы что-то ответить, но к кассе уже подошел первый покупатель, протягивая свой товар. Джисон выдохнул, с облегчением погружаясь в механические движения — сканер, клавиши, деньги. Джиюн, наконец сдавшись, беззвучно поплелась в сторону подсобного помещения.

***

День растянулся в бесконечную вереницу монотонных, отупляющих действий. Джисон едва мог оторваться от кассы, чтобы на секунду сбегать в туалет или сделать глоток воды из кулера, но единственным лучом света в этом царстве скуки было то, что Джиюн и правда держалась от него на почтительном расстоянии.

Он остался наедине со своими пожирающими изнутри мыслями и бесконечным потоком покупателей, чьи вопросы казались ему всё более примитивными и раздражающими, но даже это было предпочтительнее, чем выслушивать наигранно-весёлые и абсолютно неинтересные истории его напарницы, которая искренне верила, что её болтовня может хоть как-то заинтересовать его.

Но через несколько часов его руки начали предательски дрожать, а голос — срываться на фальцет от нарастающей, животной потребности в никотине. И именно в этот момент, когда он уже мысленно собирался выйти на перекур, Джиюн бесследно исчезла из поля зрения, оставив его одного на передовой.

Стиснув зубы до хруста, он пытался терпеть — это нарастающее раздражение, эту физическую ломку, заставлявшую его кожу покрываться мурашками. Он продолжал обслуживать людей, которые теперь казались ему ещё тупее, ещё наглее, ещё невыносимее. Он даже не смотрел на них — его руки работали на автомате, а мысли витали где-то у служебного выхода, наполненные сладким призраком дыма и глотком свежего воздуха.

Сквозь туман собственного отчаяния он едва расслышал настойчивый, пробивающийся сквозь гул голос:

— Молодой человек! Мне нужна ваша помощь.

Джисон медленно, с неохотой оторвал взгляд от мерцающего монитора и перевел его на парня перед собой. Тот размахивал руками, пытаясь привлечь внимание, и широко улыбнулся, когда их взгляды наконец встретились.

— В чем? — тихо, скучающе спросил Джисон.

— Посоветуйте какие-нибудь хорошие сигареты, — парень улыбнулся ещё шире, обнажив белые зубы.

Джисон едва заметно приподнял бровь и, не говоря ни слова, протянул руку к полке за своей спиной. Он достал пачку классических «Мальборо» и молча добавил её в чек, даже не утруждая себя вопросом, подходит ли этот выбор. Парень лишь слегка расширил глаза от такой решительности, но спорить не стал, молча прикладывая карту к терминалу.

Джисон уже был готов обработать следующего покупателя, но тот, задерживаясь у кассы, спросил с лёгкой ухмылкой:

— Это ваши любимые?

Джисон впился в него тяжёлым, изучающим взглядом, будто пытаясь найти на его лице разгадку ко всем мировым проблемам, и коротко, почти незаметно покачал головой.

— Я просто не разбираюсь, поэтому захотелось попросить помощи у такого милого парня, — он продолжил непринужденно, вскрывая целлофановую упаковку.

Джисон лишь хмыкнул в ответ — он привык к подобным комментариям, особенно от парней, и они не вызывали в нём ни смущения, ни любопытства, ничего, кроме привычного, фонового раздражения. Он молча кивнул, давая понять, что разговор окончен, и снова уставился в монитор, в его холодное, бездушное свечение.

Тот постоял ещё несколько секунд, внимательно разглядывая его, словно пытаясь запомнить каждую черту, а затем сунул сигарету в рот и наконец покинул магазин. Джисон выдохнул — выдох получился тяжёлым, сдавленным. Глупая, щемящая зависть кольнула его где-то глубоко внутри — этот незнакомец мог сейчас спокойно закурить на свежем воздухе, в то время как он сам был прикован к этому месту, к этой кассе, к этой бесконечной очереди из чужих проблем и ненужных взглядов.

Джисон с трудом сосредоточился на следующих покупателях, его пальцы механически водили товары по сканеру, а мысли крутились вокруг одного, когда к нему, словно ураган, подлетела Джиюн. В её руках нервно подрагивала коробка с готовым завтраком, а слова вылетали скороговоркой, спотыкаясь друг о друга:

— Джисон! Я не могу… тут штрихкод не считывается, и я не знаю…

Он даже не дал ей договорить. Резким, почти грубым движением он толкнул её в сторону кассы, отстранив от себя.

— Наконец-то, я на перекур, — проговорил он сквозь зубы, на глядя в ее сторону.

Скидывая с себя рабочую жилетку, словно сбрасывая оковы, он тут же обогнул прилавок и направился к заветной двери.

Джиюн захлопнула рот, её глаза сузились в обиде, но уже в следующую секунду она развернулась к покупателям, и её голос зазвенел неестественно слащавой, профессиональной нотой. Джисон скривился, услышав этот фальшивый тон, но тут же встряхнул головой, выталкивая себя на улицу.

Едва он оказался снаружи, его лёгкие жадно вобрали в себя прохладный воздух переулка. Пальцы почти автоматически нашли в заднем кармане смятую пачку, достали одну сигарету, губы сомкнулись на фильтре, а руки, слегка дрожа, поднесли огонёк зажигалки.

Глубокая, долгожданная затяжка обожгла изнутри, никотин проникал именно туда, куда было нужно — смягчая все острые углы, притупляя раздражение, на мгновение заменяя его почти что умиротворением. Пусть оно и было обманчивым, пусть всё вернётся — ради этой одной секунды тишины и дыма он был готов на всё.

Он запрокинул голову, глядя на мрачное, затянутое городской дымкой небо, пытаясь разглядеть в нём хоть какую-то подсказку, намёк на то, куда идти дальше. Но небо молчало, а его душа, не находя ответов, требовала хотя бы забвения. Следующая затяжка была глубже, отчаяннее, с немым желанием выжечь всё ненужное и просто утонуть в ничто.

Он всё ещё стоял там, с этой пустотой внутри и никотином, гуляющим по крови, когда резко скривился, почувствовав противный вкус жжёного фильтра. С отвращением выплюнув сигарету, он раздавил её каблуком и уже потянулся за второй.

— Эм… привет, — раздался сбоку низкий, неуверенный голос.

Джисон проигнорировал вторжение в свой хрупкий мирок, сунув вторую сигарету между зубов. Щелчок зажигалки слился со звуком его голоса, и только тогда он перевёл взгляд на источник звука — и снова столкнулся с теми же большими глазами, что несколько минут назад просили совета у кассы.

— Что тебе ещё надо? — выдыхая струю дыма прямо в лицо парню, сипло спросил он.

Парень вскинул брови от явной неприязни в его тоне и смущённо пробормотал:

— Вообще, ничего, просто хотел… ну, узнать твой номер… или хотя бы имя? Ты мне…

— Хочешь трахнуть меня? — выпуская новое облако дыма, перебил его Джисон, голос звучал плоско и безразлично.

Тот сразу же отскочил на шаг, выставив перед собой руки в защитном жесте, и начал быстро тараторить:

— Что?! Нет! Я не из таких, то есть… просто ты милый, и я подумал…

— Тогда нам не по пути, — снова не дав договорить, холодно бросил Джисон.

Он резко потушил сигарету о шершавую стену позади ошарашенного парня, швырнул окурок под ноги и, развернувшись, направился обратно в магазин. Глухая, бессильная ярость пульсировала в висках — даже этот короткий перерыв был отравлен вторжением извне.