Глава 4. Её голос (2/2)

— Долго, — произнёс он без эмоций.

Гермиона подошла ближе, не отводя взгляда. Она ощущала себя укротительницей хищников на арене. Казалось, стоит ей дать слабину, отвернуться — и в спину немедленно вонзятся острые когти.

— Минуты считали? — вдруг прорезалась у неё едкая улыбка.

— Дни, — тон Волдеморта всё ещё был спокоен, но в глазах уже зажёгся нехороший огонёк.

— Продолжите так топорно за мной гоняться — и будете считать годы, — она гордо вскинула подбородок и скрестила руки на груди, будто пытаясь выстроить преграду.

Он наклонил голову, как зверь, присматривающийся к добыче.

— Годы? — тихо повторил он, и верхняя губа едва дрогнула. — Ты переоцениваешь моё терпение, Гермиона.

Медленно встав из-за стола, Волдеморт двинулся к ней — неспешно. Движения его были ленивы, как у змеи, которая уже знала, что мышка из её террариума никуда не денется. Гермиона невольно сжалась, почувствовав лёгкий ветерок от его движения.

И снова этот аромат: страницы старых книг, чернила… От него кружилась голова.

— Что тебе понадобилось в книжной лавке? — он спрашивал спокойно, но требовательно. — Там нет ни одной нужной тебе книги.

— Правда? — Гермиона изогнула бровь и сама сделала шаг к нему. — Почему вы так в этом уверены?

Она заметила, как его пальцы сжались на столешнице, но лицо оставалось невозмутимым.

— Потому что ты вышла с пустыми руками, — он стал ещё чуть ближе, дыхание его потяжелело. — Что ты искала? Ради чего ты пришла?

Ответом она его не удостоила, продолжая разглядывать бледное лицо оказавшегося так близко волшебника. Почти мраморная бледность, алые глаза, которые всегда пугали до дрожи, теперь смотрели на неё слишком внимательно.

— Ради меня? — вдруг задал он провокационный вопрос.

— Не обольщайтесь! — мгновенно ответила Гермиона, отступив назад.

— Тогда что ты искала? — Волдеморт, напротив, подошёл ещё ближе, чем раньше.

— Ответы, — выдавила она из себя. — А нашла ваших соглядатаев!

Он прищурился, алые глаза вспыхнули искрой.

— Мне необходимо следить за всем, что принадлежит мне, — произнёс он холодно, почти машинально.

— Необходимость — не оправдание! — резко бросила Гермиона.

На долю секунды в его лице что-то дрогнуло.

Он шагнул вперёд, мантия тенью скользнула по полу, и воздух будто стал тяжелее.

— Оправдание, — коротко, твёрдо.

Слово прозвучало как удар. Не защита и не угроза — признание. В нём было всё: гордость, боль, бессилие и желание вернуть контроль, который давно ускользал.

И вдруг — как вспышка. Воздух будто лопнул между ними. Он рванулся к ней, сам не зная зачем. А она — не отпрянула. Их столкновение было почти болезненным, как удар током: плечи, дыхание, жар, резкий запах пепла и металла. Всё — слишком близко, слишком внезапно.

Губы встретились, как вражеские заклинания — без предупреждения, вслепую. Она не успела вдохнуть, он — остановиться. Поцелуй не был поиском — это был срыв. В нём не было ни логики, ни намерения. Только выстрел — из ярости, из боли, из потребности хоть что-то почувствовать.

Гермиона отшатнулась — но он перехватил её, удержал, будто боялся, что, если отпустить, — рассыплется. Всё происходило в резких рывках: она билась, он сжимал сильнее, и каждый их вздох был борьбой. Между ними не было пространства — только глухие удары сердец, сбивчивое дыхание, отчаянный жар.

— Отпусти… — сорвалось у неё, но вместо отступления — новый рывок, новый поцелуй, ещё горячее. Словно они оба сорвались с края пропасти и уже не могли ни остановиться, ни понять, кто кого толкнул первым.

Мантия соскользнула с его плеч, пальцы вцепились в ткань её одежды, воздух вокруг вибрировал, как от наэлектризованной магии. Всё было слишком быстро, слишком резко, и только где-то внутри, под кожей, мелькала мысль — это неправильно. Но тело уже не слушалось.

Он целовал её, теряя себя. Пальцы нашли её кожу — и от этого прикосновения магия будто вспыхнула вокруг, ослепительно и беспорядочно. Ткань одежды трепетала, отлетала, как от ветра.

Подхватив её под бёдра так легко, будто она ничего не весила, Волдеморт прижал её к стене и вновь впился в губы — властно, требовательно, с нажимом, не оставляя воздуха между поцелуями. Их дыхание срывалось, движения становились всё резче, пока не исчезли границы между сопротивлением и желанием.

— Держись за меня, — хрипло прошептал он.

Гермиона послушалась — вцепилась в его худые, напряжённые плечи. Жилистые руки, удерживавшие её, медленно опустились, поднимая жар под кожей. Он подался вперёд, взглядом приковал, не позволяя отвернуться.

Ноги сами сомкнулись вокруг его талии. Горячий, крепкий — он вошёл в неё, заполняя, растягивая изнутри, заставляя выдох сорваться с губ. Внутри всё сжалось, а затем медленно, неохотно поддалось, приняв его. Боль была острой, но краткой, и её тут же сменила нарастающая волна жара, бежавшая по телу, перемешав боль и восторг. Сдавленный выдох, больше похожий на стон, вырвался из её горла.

Он замер, глядя ей в глаза. Хоть это был сон — каждое движение, каждый вздох казались пугающе реальными. Гермиона судорожно сжала пальцы на его плечах, давая себе мгновение привыкнуть. Потом кивнула.

И Волдеморт двинулся.

Сначала — неторопливо, словно укачивая её на невидимых волнах. Потом — быстрее. Он поднимал и опускал её за бёдра, сам с рычанием рвался навстречу. С каждым толчком сердце словно пропускало удар.

Гермиона прикусила губу, удерживая тишину, но воздух всё равно сорвался коротким всхлипом.

— Мне… нужна опора… — выдохнула она — и тут же заметила, как в алых глазах вспыхнуло что-то дикое. Не ярость. Не злость. Триумф?

Он сжал её сильнее, развернулся, усадил на стол. Дерево жалобно заскрипело — и этот бытовой звук казался невероятно похабным в их магическом сне. На миг — пауза, тяжёлое дыхание в унисон. Потом он подтянул её ближе и вновь двинулся.

— Так? — прорычал он.

— Д-да… — выдохнула она, подаваясь навстречу. — Да…

— Будешь мне ещё дерзить?

— Буду… — тихо, почти срывающимся стоном.

Он зарычал глухо, словно одобрительно, и вновь ворвался внутрь — резче, глубже. Стол дрогнул. Воздух стал густым, тягучим. И с каждым толчком сдерживать удовольствие становилось всё сложнее.

Он двигался в ней, будто искал в самой глубине ответ, и она чувствовала, как её собственное тело, судорожно сжимавшееся вокруг него вначале, теперь отзывалось на каждый толчок пульсирующей волной, стирая границу между болью и наслаждением, между тем, где она кончается — и начинается он. Кожа там, где его пальцы впивались в её бёдра, горела, и ей уже было не понять, чьё это жаркое дыхание обжигает губы — его или её.

Гермиона запрокинула голову, выдох сорвался почти криком, но мир вокруг внезапно дрогнул.

Волдеморт замер: ладони всё ещё держали её бёдра, и в алых глазах мелькнуло непонимание — на миг он, как и она, почувствовал, что что-то идёт не так.

Стены за их спинами словно растаяли. Воздух стал густым, как дым; пыльный свет из камина потух, а из-под кожи, где лежал медальон, пошёл холод, разливаясь по телу.

— Я… просыпаюсь? — прошептала она.

— Нет… — ответил он, и голос прозвучал глухо, как из-под воды.

Резкий толчок света — и она ощутила, как его руки исчезают, как мир рушится под ногами.

Медальон ударился о грудь, обжигая, будто пульсировал вместо сердца.

Она вскрикнула — и проснулась.

Гермиона резко вдохнула: воздух обжёг горло, будто она всплыла после долгого погружения. Теплота, разлитая по всему телу сном, мгновенно сменилась липким холодом одиночества.

Комната была та же, и всё же казалось, что за время сна в ней что-то изменилось. Тени на стенах лежали иначе, воздух стал гуще, тише, и даже тиканье старых часов где-то за перегородкой казалось чужим — будто пришедшим из другого мира.

Сердце колотилось неровно, в висках гудело, губы пересохли. На ощупь она нашла медальон — металл был горяч, почти живой, и казалось, слабо пульсировал в такт с её сердцебиением. Гермиона сжала крестраж в кулак, будто могла задавить это биение, но оно только усилилось.

— Это был он, — прошептала она в темноту. — Это был он…

Слова растворились в тишине. Комната осталась безмолвной, но в её холоде чувствовалось присутствие — будто кто-то всё ещё стоял рядом, дышал тем же воздухом.

Она закрыла глаза, и из-под век поплыли обрывки сна — вспышки света, прикосновения, голос, который не утихал даже теперь.

На другом конце города Волдеморт сидел в тени камина.

Пламя давно потухло, оставив только красноватое свечение углей, похожее на отблеск крови.

Он не двигался. Только пальцы на подлокотнике кресла медленно сжимались и разжимались, будто хотели удержать нечто невидимое. Жар не уходил из груди — и это раздражало.

Давно он уже позабыл, что значит чувствовать, — а теперь чувствовал слишком много. На языке ощущался её вкус, в груди дрожал отзвук её дыхания; он всё ещё слышал её призрачные стоны, от которых немедленно всё отзывалось пульсацией в паху.

Тело вновь не хотело подчиняться — жаждало её. Мышцы живота судорожно подёргивались, кровь гудела в висках, и эта навязчивая, постыдная пульсация внизу была хуже всяких проклятий. Плотский голод не утолился сном — он только усилился, казалось, во сто крат.

— Оправдание… — произнёс он почти беззвучно.

Он сжал кулаки до боли, стараясь не смотреть на свои руки — пальцы дрожали. Такого он не чувствовал слишком давно. И это злило больше, чем всё остальное.

Тишина растянулась, густая и неподвижная.

Потом он тихо прошептал во тьму пустого зала:

— Найти её.