Глава 4. Её голос (1/2)
Дом встретил Гермиону молчанием.
Тяжёлым, будто поглотившим все звуки, кроме её собственных шагов. Трясущиеся ноги её не держали; опустившись посреди коридора, она выронила палочку из ослабевших пальцев. Как только Гермиона оказалась в относительной безопасности, тело тут же перестало слушаться.
Сердце всё ещё колотилось, больно ударяясь о рёбра. А на груди продолжал пульсировать медальон — словно в такт ему. Медальон...
Дрожащие пальцы потянулись к толстовке. Дыхание — прерывистое, свистящее в тишине.
«Сбежала», — она снова услышала шёпот над самым ухом.
Машинально Гермиона дёрнулась в сторону, поймав себя на мысли, что уклоняться и уворачиваться от собеседника бесполезно. Он не мог стоять за её спиной — он мог только говорить, тихо.
И он говорил. Он помог.
Крестраж почувствовал следящие чары раньше, чем Гермиона это осознала. Раньше, чем стало бы слишком поздно.
— Зачем? — вырвалось у неё. — Разве тебе не нужно, чтобы я принесла тебя к нему?
«Не сейчас», — тихо отозвался голос.
— Значит, нужно.
Гермиона опёрлась ладонями о колени и поднялась с пыльного пола. Ноги всё ещё дрожали — от адреналина, от бега, от... страха. Она нащупала пальцами палочку и сделала взмах, зажигая свет, чтобы не пробираться в полутьме.
Как ей надоел уже этот мрак, этот холод и сырость, въевшаяся в самые косточки.
Хотелось домой. В тепло.
Проснуться и понять, что это был всего лишь сон. Один большой кошмар, длившийся так долго.
Нужно было съесть хоть что-то — со вчерашнего дня, кроме кофе, у неё в желудке ничего не было. Отчасти из-за скудных запасов провизии, отчасти — из-за отсутствия аппетита в последние дни. Но подкрепиться было уже необходимо.
— Итак, разве крестражи могут иметь свою волю? — она шла по коридору, рассуждая вслух. Гермионе уже было всё равно, услышит ли её медальон.
Её ладонь касалась выцветших тканевых обоев, пальцы скользили по набивному рисунку. Цепочка на её груди слабо дёрнулась, словно пытаясь сказать: «Да, могут». Но голосом он это не озвучил.
— Молчишь? — тихо спросила она. — В книге, оставленной директором Дамблдором, о таком не говорилось. Там было о...
Медальон сильно вздрогнул, ударившись о ключицы, так что Гермиона резко выдохнула от неожиданности. Она уже прошла столовую и свернула оттуда в крохотный коридорчик со ступенями, ведущий на кухню. Тоже не самое приятное место в доме.
В кухне зажёгся тусклый свет, шедший от закоптившегося зелёного светильника под низким потолком. Так как не предполагалось, что готовить тут будут сами хозяева, то удобной кухню можно было назвать только для домовых эльфов — всё маленькое, низкое.
Едва не стукнувшись лбом об один из настенных шкафчиков, Гермиона наклонилась к стоявшему у стены буфету, выудила оттуда пару кусков хлеба, масло с сыром и, захватив по пути одну из больших кружек, отправилась обратно в столовую, казавшуюся куда приветливее.
Там она навела себе растворимого кофе, сделала несколько сэндвичей и села за массивный обеденный стол, чтобы перекусить.
Пережёвывая свой ужин, она задумчиво крутила в руках медальон, поблескивавший в тусклом свете. В который раз за неделю. Но он её уже не пугал — она с ним будто бы уже... сроднилась?
— И почему ты такой странный? — снова задалась она вопросом. — Ты же просто сосуд, в тебе даже не душа — её отпечаток, так ведь? — она ткнула в него указательным пальцем, и медальон закачался, как маятник. — Чаша и диадема никак себя не выдавали. А вот ты... — она нахмурилась.
Дневник. Дневник тоже отличался от остальных крестражей. Мог ли Волдеморт некоторые сосуды наделить какими-то качествами? Заложить в них какую-то программу, дать какой-то план?
Вслух она этого не произнесла.
И всё же... Дневник. Дневник едва не пробудил юного Тома Реддла — даже ещё не Волдеморта. Мог ли медальон нести другой срез личности — более зрелой, чем школьник Том, но менее безумной, чем сам Волдеморт?
«Мог», — услышала она тихий голос.
Рука дрогнула, едва не выронив крестраж. Гермиона всё никак не могла привыкнуть к тому, как внезапно он решал себя проявить.
— Чёрт! — вырвалось у неё.
— Опять грязнокровка, — донёсся голос из-за спины.
Сердце подпрыгнуло — и тут же осело.
Кикимер стоял у дверей — ссутулившийся, с грязным полотенцем на плечах — и глядел на неё так, будто она только что опозорила всех предков рода Блэков.
— Грязнокровка снова ругается, — проскрипел он, как несмазанное колесо, — да ещё и в доме благородных хозяев. Хозяйка недовольна будет, если услышит.
— Хозяйка ругается похлеще меня, — она устало потёрла переносицу пальцем, но тон выдал лёгкое раздражение.
И всё же спорить не хотелось — тем более что, несмотря на постоянное недовольное бурчание, Кикимер пустил её и позволил тут обосноваться. Собеседник из него был ужасный, но что уж тут поделать? Зато дом был относительно тихим, пока не просыпалась хозяйка, и безопасным.
Пока.
— Хозяйка много пережила, — тихо бросил эльф, подходя к старинному камину, чтобы смахнуть пыль. — И хозяйка не присягала Тому-кого-нельзя-называть... — он бросил презрительный взгляд на крестраж в её руке.
Да. Намекал на то, что она его так и не уничтожила, как обещала.
Но у Гермионы и не было сейчас такой возможности.
— И я ему не присягала, — огрызнулась она и почувствовала, как медальон дёрнулся и нагрелся. — Я изучаю...
В ответ эльф только негромко фыркнул и отправился на кухню — наводить порядок и там. Вернее, то, что он считал порядком.
***
Волдеморт стоял в гостиной своей лондонской резиденции.
Полчаса назад в этом холодном, тёмном зале на коленях перед ним ползали Эйвери и Розье, вымаливая прощение за провал с девчонкой. Полчаса назад здесь мелькали вспышки проклятий, посылаемых в них Волдемортом. Полчаса назад Пожиратели корчились перед ним от боли, а он лениво держал палочку в тонких пальцах, взирая на них безразлично — будто не получая никакого удовольствия от происходящего. Словно исполняя рутину.
Он сделал шаг к большому, тёмному камину, от которого был отколот здоровенный кусок мрамора — последствие его гнева. Пальцы едва заметно дрожали, и он сжал их в кулак, чтобы даже перед собой не выдать ярость и волнение.
Девчонка была так близко... И эти мерзавцы её упустили!
Алые глаза сфокусировались на пляшущем в камине пламени, отблески которого светлыми пятнами разукрашивали мрачный зал. Губы сжались в тонкую нитку, челюсти напряглись.
Если бы он был там, то он бы её не упустил. От Волдеморта Гермиона не ушла бы — он бы её схватил и...
Горячая волна захлестнула его. Ненавистная, ноющая пульсация, которую никак нельзя было унять. Ничем.
— Я бы не отпустил... — прошептал он, чуть слышно.
И в ответ на эти слова его ледяное сердце забилось чаще. Пальцы метнулись к груди, вцепились в ткань, под которой пульсировало то живое, что ещё осталось в нём. Он словно хотел вырвать это с корнем из себя. Дыхание стало чаще. Другая рука скользнула к камину, чтобы опереться.
Маленькая дрянь...
Что она с ним сделала?
Алые глаза расширились.
Но внезапно Волдеморт выпрямился в длинную, тонкую струну. Ладонь его покинула грудную клетку и устремилась к полке над камином, где стояло несколько томов — будто он подошёл сюда специально с целью выбрать себе чтение на вечер.
Несколько глубоких вдохов — и лёд вновь сковал его снаружи и внутри.
Если она попалась один раз, то попадётся ещё. Ему просто нужно немного подождать.
— Я терпелив, Гермиона, — властно произнёс он пламени, словно там, в пляшущих языках, была некая сущность, способная донести до девушки его слова. — Я дождусь.
Кончики его пальцев всё же слегка дрогнули.
Пламя в камине шевельнулось, потянулось вверх, будто чутко ответило его зову. На миг в нём мелькнуло что-то — отражение или тень женского силуэта, — и Волдеморт задержал взгляд, не веря глазам.
Пламя вздохнуло и осело.
Он выпрямился — снова один в холодном доме.
...А на другом конце города Гермиона во сне перевернулась на бок. Медальон под одеялом, у её груди, был горяч, как человеческое сердце, и так же пульсировал в такт её дыханию...
С каждым ударом он будто впечатывал свой ритм ей под кожу, убаюкивая и тревожа одновременно. Гермиона повернулась на спину, зажмурилась.
Ей казалось, что пульсирует не металл, а что-то живое, спрятанное внутри неё. Последняя мысль перед тем, как провалиться в сон, — что этот стук звучит слишком громко, будто в двух телах сразу.
Когда глаза открылись, она уже стояла посреди комнаты, полной книг. Тёплый свет лампы касался полок, воздух пах пылью и чернилами. Пространство было знакомым — но не её. Казалось, это место соткано из воспоминаний — её и чьих-то ещё: строгие ряды томов, чёрный письменный стол, на котором ничего лишнего, и кресло у окна.
И в этом кресле кто-то сидел.
Волдеморт.
Неподвижный, будто выточенный из камня. Бледная кожа, словно подсвеченная тёплым светом лампы изнутри; тонкие губы, изломанная линия щёк, алые глаза — без зла, но настороженно-внимательные.
Он просто смотрел — и этого хватало, чтобы она ощутила, как воздух между ними наэлектризовался. Как перед бурей.