Часть 7. Зыбкое чувство надежды. (2/2)

— Она… — начал я, но голос сорвался. — Она не должна…

Санса шагнула ближе, положила ладонь мне на плечо.

— Джон, нужно дать мейстеру работать, — прошептала она. — Пожалуйста.

Я не мог. Я не мог просто стоять. Я опустился рядом, прижимая ладонь к животу Дейенерис, чувствуя, как под пальцами бьётся едва уловимый жар.

— Ты справишься, — сказал я тихо, почти молитвенно. — Слышишь? Ради нас. Ради ребёнка. Ради всего, что мы ещё не успели построить.

Она посмотрела на меня сквозь пелену боли — и в её взгляде мелькнула сила, та самая, что когда-то свергала тираний и поднимала драконов в небо. Но теперь она боролась не за трон. Она боролась за жизнь.

И я, стоя среди крови, криков и холода, впервые понял, что всё, что я когда-либо считал войной, было ничем по сравнению с этим — с её дыханием, с этим мгновением, когда я мог потерять их обоих.

Я даже не понял, как меня вытолкнули за дверь. Всё произошло слишком быстро — всплеск голосов, шелест простыней, шорох шагов, запах крови, и вдруг я оказался в холодном коридоре, сжимая окровавленные пальцы. Дверь за мной захлопнулась, и в тот же миг за ней раздались приглушённые приказы, крики, шаги — женские голоса, взволнованные, тревожные.

Я стоял, прислонившись лбом к каменной стене, и пытался осознать, что только что произошло. Всё казалось каким-то кошмаром, из которого я никак не мог проснуться. Дейенерис — бледная, дрожащая, с криком в горле и ужасом в глазах — эта картина въелась в мозг. Она была не готова. Ещё не время. Ей не должно быть больно так.

Пятая луна. Ещё даже не пятая луна. Это слишком рано. Слишком… рано.

— Мейстер Лоран! — выдохнул я, оборачиваясь, но тот уже бежал по коридору, в сопровождении двоих юных слуг, неся короб с инструментами и пузырьками настоев. Лицо мейстера было каменным, но в глазах сквозила тревога. Он не сказал ни слова, просто толкнул дверь и исчез внутри.

Я остался снаружи. Один.

Оттуда доносились крики. Женщины приказывали держать, повитуха что-то выкрикивала, кто-то просил горячей воды, кто-то молился. Всё сливалось в гул, будто через толщу воды. Я стоял, не в силах пошевелиться, только глотал воздух, чувствуя, как грудь сжимает страхом, как будто кто-то невидимый сдавил меня в железных тисках.

— Это рано, — повторял я шёпотом, сам не зная кому. — Она не должна... не может...

Каждая секунда за этой дверью тянулась как вечность. Казалось, я снова потерял почву под ногами, снова стою на краю бездны.

Я вспомнил её глаза — те, что смотрели на меня с ужасом, когда она шептала «не снова». В них было всё: боль, память, отчаяние. И теперь этот страх становился реальностью.

Я ударил ладонью в стену, не чувствуя боли.

— Проклятье… — выдохнул я, стискивая зубы. — Только бы она выдержала.

За дверью послышался громкий вскрик — такой, что я подскочил, сердце оборвалось. Я уже хотел вломиться внутрь, когда дверь распахнулась, и на пороге появилась служанка, в испачканном переднике, с побелевшим лицом.

— Милорд… — она запнулась, переводя дыхание. — Повитуха просит… не входить. Всё ещё… продолжается.

Я хотел спросить — что продолжается, жива ли она, жив ли ребёнок, но слова застряли в горле.

— Скажи им… — выдохнул я, глядя на неё с отчаянной решимостью, — скажи им, чтобы спасали её. Что бы ни случилось — спасали её.

Служанка кивнула и исчезла за дверью.

Я остался стоять перед ней, чувствуя, как изнутри по телу ползёт ледяная дрожь. Всё внутри кричало, требовало ворваться, вырвать её из этого ужаса, но я понимал — ничем не помогу. Только наврежу.

Снаружи ночь стояла мертвая, тёмная, с вой ветра за стенами. Где-то далеко гулко ударил колокол — часы сменили стражу. А я стоял всё там же, считая удары сердца, каждый из которых отдавался в голове, как звон клинка.

Рано… слишком рано…

Я не знал, кого молю — Старых богов, новых, драконов или просто пустоту. Я лишь шептал, едва слышно, вцепившись в камень под ладонью:

— Вытащи её, Дейенерис… пожалуйста… вытащи нас обоих из этой тьмы.

Я не помню, как рядом со мной оказались Санса и Арья. Всё словно расплылось — крики, шорохи за дверью, горячий воздух, пропитанный тревогой. Только потом я ощутил — кто-то крепко держит меня под руки, тянет вперёд, прочь от покоев, где осталась она.

— Джон… — тихо сказала Санса, её голос дрожал, но был решителен. — Пойдём. К матери.

Я не сразу понял смысл слов. Казалось, всё, что вне этой двери, больше не имеет значения. Там — Дейенерис. Там кровь. Там мой мир, рушащийся на глазах.

— Нет, я не могу… — прошептал я, но слова застряли, будто обожгли горло.

Арья стояла рядом, стиснув зубы. Она ничего не говорила — просто крепче ухватила меня под руку и заставила идти. В её взгляде не было ни жалости, ни страха, только упорство. Сестра, которая всегда действовала, когда я терялся.

Коридор казался бесконечным. Камень под ногами будто жил своей жизнью, холодный, влажный, гулкий. Я шёл, не чувствуя ног. Мысли сбивались. Перед глазами стояло лишь одно — кровь на простынях, её глаза, полные паники, шёпот: «не снова…»

Не снова.

Эти слова вонзились глубже любого клинка.

Санса шла слева, тихая, собранная. Она не пыталась говорить лишнего, только изредка сжимала моё плечо — будто напоминала: дыши, держись. Её ладонь была тёплой. Я не помнил, когда в последний раз она прикасалась ко мне вот так, по-сестрински.

Когда мы дошли до покоев матери, я остановился. Не мог поднять руку, не мог войти. В груди жгло. Я не знал, что сказать. Что объяснить? Что я опять не уберёг? Что смерть, кажется, снова идёт следом за теми, кого я люблю?

Арья первой распахнула дверь. Как всегда — без страха, без сомнений.

Внутри пахло тёплым воском и травами. Кэтлин сидела у окна, при свете свечей. Когда она подняла голову и увидела меня, её взгляд был мягким — но в нём уже читалось понимание.

— Джон, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Что случилось?

Я не ответил сразу. В горле пересохло, а грудь словно сдавили железные руки. Только когда Санса подошла ближе и положила ладонь мне на спину, я выдохнул.

Слова вырывались обрывками. Кровь. Боль. Крики. Рано. Слишком рано. Она испугалась. Она кричала, будто вспоминала что-то старое, чужое… будто это уже было.

Она сидела в тишине, освещённая мягким мерцанием десятков свечей. Их пламя дрожало, отражаясь на её лице и в нитях серебристо-серой вышивки. Кейтлин Старк — жена моего дяди, женщина, чья строгость всегда казалась мне ледяной, — выглядела сейчас иначе. В её взгляде было что-то материнское, почти нежное, хотя и усталое, будто она несла на плечах весь Винтерфелл.

Я остановился у порога, не решаясь нарушить этот покой. На мгновение я просто смотрел: как её пальцы аккуратно тянули нить, как лоб морщился от сосредоточенности. А рядом, на столике, лежала другая ткань — меньшая, почти детская. Белая, тонкая, с легкими узорами, начатыми едва заметными стежками.

Меня словно ударило. Я знал этот ритуал. Старое северное поверье — когда кто-то из детей заболевал, мать вышивала ткань-оберег. Каждый стежок — молитва. Каждая нитка — просьба к Старым Богам защитить дитя от смерти.

Я сжал кулаки, чувствуя, как в груди поднимается тяжесть.

Неужели она... вышивает для неё? Для моего ребёнка?

Кейтлин подняла взгляд, будто почувствовав, что я здесь. Её глаза — строгие, но не холодные — впились в меня.

— Садись, — приказала она коротко, без лишних слов.

Я послушно сел напротив, чувствуя себя неловко, словно мальчишкой перед матерью. Она протянула мне свёрнутый кусок ткани и иглу с тонкой чёрной нитью.

— А теперь молись, — сказала она. — И вышивай.

— Что?.. — я едва выдавил. — Я не умею…

— Научишься. — Она перебила мягко, но непреклонно. — Молись, Джон. Молись о том, чтобы боги сохранили жизнь твоей нерождённой дочери.

Она сделала паузу, глядя в сторону, будто боясь выдать лишнее чувство.

— А я буду молиться за твою королеву.

В комнате стало особенно тихо. Где-то в углу потрескивала свеча.

Я взял ткань в руки — и почувствовал, как по спине прошёл холодок. Нитка была шершавая, а сама ткань пахла лавандой и чем-то старым, северным — как Винтерфелл после дождя. Я не знал, с чего начать. Пальцы дрожали. Несколько раз я промахнулся мимо, уколол кожу. Капля крови легла на белую ткань, и Кейтлин лишь тихо произнесла:

— Хороший знак. Богам нужна жертва, чтобы услышать молитву.

Я не верил в это раньше. Я не верил ни во что — кроме меча, долга и того, что смерть забирает всех. Но сейчас, глядя на красную точку на белом полотне, я поймал себя на том, что шепчу. Без слов, без мысли. Просто прошу.

Прошу, чтобы она жила. Чтобы дышала. Чтобы не теряла ребёнка.

Чтобы хоть раз в жизни я не опоздал.

Кейтлин продолжала вышивать рядом. Её движения были размеренны, молитва — беззвучна. Казалось, время замерло, и только две нити — её и моя — тянулись параллельно, связывая нас с теми, кто сейчас лежал между жизнью и смертью.

— Если всё сделать правильно, — сказала она спустя долгие минуты, не поднимая глаз, — исход будет положительный. Старые Боги не оставят тех, кто просит с чистым сердцем.

Я молчал. Не знал, что ответить. В горле стоял ком.

Просто продолжал вышивать — криво, неловко, но с отчаянным упорством.

Я не заметил, как прошёл час — может, больше. Всё время я смотрел на эту ткань, израненными пальцами продевая нитку, выводя неуклюжие линии, будто от этого зависела сама жизнь. Воздух в комнате был густ от воска и молитв, от тихих, неровных вздохов Кейтлин. Пламя свечей почти сгорело, и когда я, наконец, сделал последний стежок, узел лёг туго, крепко — словно я хотел удержать им не просто нить, а саму судьбу.

Я выдохнул. Руки дрожали. Сердце билось в горле.

И вдруг — тихий стук в дверь. Нерешительный, но отчётливый.

Кейтлин подняла голову, и я тоже. Несколько секунд — ни звука. Потом дверь приоткрылась, и в проёме показалась молодая служанка, бледная, с взволнованными глазами.

— Ваша милость… — голос у неё дрогнул, и она, кажется, боялась дышать. — Дейнерис… всё хорошо.

Я поднялся, чувствуя, как ноги подкашиваются.

— Что ты сказала?

— Мейстер Лоран… он остановил кровотечение. Слава Богам, ей стало легче, она пришла в себя…

Мне будто в грудь вдохнули воздух. Я не сразу осознал, что стою — крепко сжимая ткань в руке, оставляя на ней след от пота. Слова девушки звучали как сквозь воду. ”Всё хорошо”... ”остановил кровотечение”… Я ловил каждый звук, боясь, что сейчас она добавит что-то страшное.

Но ничего не добавила. Лишь ждала, переминаясь на месте.

— А ребёнок? — спросил я наконец, голос мой хрипел, будто я сам не дышал всё это время. — Что с ребёнком?

Служанка опустила взгляд. На миг мне показалось, что время снова остановилось — что воздух в комнате стал тяжёлым, как камень.

— Мейстер говорит… пока слишком рано что-то утверждать, милорд, — прошептала она. — Сердце бьётся. Но... слабо.

Эти слова пронзили меня хуже меча. Я почувствовал, как горло перехватило, а ткань в руке смялась, будто я пытался удержать её, не дать выскользнуть.

Кейтлин встала рядом, и её рука легла мне на плечо — крепко, уверенно.

— Тогда иди к ней, — сказала она спокойно. — Ей нужна не молитва сейчас, а ты.

Я кивнул, почти не осознавая.

Шёл по коридору, где свет факелов бросал на стены длинные, неровные тени. Казалось, каждая из них шептала мне: живи… живи…

Сердце гулко билось, пока я не дошёл до двери её покоев. За дверью — тишина. Только потрескивание огня и чей-то тихий, уставший шепот.

Пальцы всё ещё держали ткань — мою кривую, неуклюжую молитву.

Я замер, когда Лоран начал объяснять. Его слова словно ледяная вода врезались прямо в сердце:

— Джон… — начал он, стараясь подобрать мягкие слова, но твёрдость в голосе не скрывала серьёзности ситуации. — У Дейнерис слишком короткая шейка матки. Болезнь и лихорадка спровоцировали преждевременное раскрытие. Тело пыталось… избавиться от плода.

Я почувствовал, как ноги подкашиваются, и мне пришлось опереться на край кровати. Каждое слово Лорана отзывалось ударом в груди. Сердце словно остановилось на мгновение.

— Но… — продолжил мейстер, — мы успели вовремя. Я сделал внутренние швы, поддержал шейку матки, чтобы сохранить жизнь ребёнка до срока. Всё было крайне рискованно, Джон. Она едва не потеряла их обоих.

Я почувствовал, как дыхание уходит. Руки непроизвольно сжались в кулаки. В голове пронеслась буря мыслей: как она переносила это, как много боли пришлось испытать Дейнерис… и всё ради того, чтобы удержать внутри жизнь, которую мы так ждали.

— Ты хочешь сказать… — выдавил я сквозь зубы, — что она могла потерять ребёнка?

Лоран кивнул, без всякой драмы, но тяжесть его слов была невыносима:

— Могла. Каждый час, каждая минута были критическими. Её тело боролось за жизнь ребёнка так же, как она сама боролась за своё. Если бы мы не вмешались вовремя…

Я едва мог удержать себя на ногах. Весь мир будто сжался до размеров этого покоя. Я почувствовал одновременно ужас и благодарность, страх и бесконечное желание защитить их обоих.

— А она… — голос дрожал, — она всё понимает?

— Нет, Джон, — тихо сказал Лоран. — Она в полубреду, жар спадает медленно. Ей пока нельзя всё рассказывать — это её истощит. Ты должен быть рядом, держать её под защитой.

Я кивнул, чувствуя, как ответственность наваливается на меня всей тяжестью. Теперь всё зависело от меня — от того, что я сделаю, как буду держать её жизнь и жизнь нашего ребёнка в своих руках.