Часть 7. Зыбкое чувство надежды. (1/2)

Прошло уже несколько недель с того злополучного дня, но Дейенерис всё ещё оставалась прикованной к постели. Казалось, сама зима Винтерфелла вцепилась в неё своими ледяными когтями и не собиралась отпускать. Лихорадка то спадала, то вновь вспыхивала с новой силой, как угли под слоем пепла. Мейстеры пытались удерживать её состояние под контролем — тёплые компрессы, отвары, настои с южных трав, редкие снадобья, привезённые с Нагорья. Но, несмотря на всё это, кашель не отступал. Глубокий, сухой, рвущий грудь на части, он отзывался болью в каждом вдохе, в каждом слове, будто бы сам воздух стал для неё врагом.

Мейстер Лоран, седой и осунувшийся от бессонных ночей, наконец осмелился произнести вслух осторожный диагноз — болезнь дыхания, вызванная суровым северным климатом и ослабленным состоянием беременной женщины. Но его голос звучал неуверенно, будто он сам боялся признать, что не способен справиться. В его глазах сквозила тревога, которую он тщетно пытался скрыть.

Джон почти не отходил от её постели. Он кормил её с ложки, поил настоями, от которых она морщилась, но не могла возразить — голос её был слишком слаб. Когда он пытался позвать слуг, чтобы помочь, Дейенерис раздражённо отмахивалась, будто их прикосновения причиняли ей боль. Всё, чего она хотела, — тишины, покоя и, как она шептала в бреду, тепла драконьего пламени.

Иногда она начинала звать кого-то — имена, которые Джон слышал лишь отголоском из прошлого.

— Миссандея... где ты?.. — её губы едва шевелились, глаза смотрели в пустоту, словно видели кого-то, кто стоял за гранью живых.

Иногда она звала Дрого, её покойного мужа, голос дрожал от боли и тоски.

— Кхал... мой солнечный и звёзды мои... забери меня отсюда...

А иногда звучали имена, которых Джон не знал вовсе — древние, чуждые, словно принадлежащие иным эпохам или мирам.

— Раэго... Вальтир... Сарис... — тихо шептала она, и её пальцы бессознательно сжимали простыни, как будто она держала чью-то руку.

Джон сидел рядом, слушая эти шёпоты, и его сердце разрывалось на части. Он не знал, кому она молится — своим богам, драконам или воспоминаниям, — но понимал одно: она уходит всё дальше, скользит в темноту, и он не в силах её удержать.

Иногда, когда жар немного спадал, она открывала глаза — мутные, потускневшие, но всё ещё пылающие слабым огнём.

— Почему... здесь так холодно... — шептала она, дрожа даже под несколькими одеялами.

Джон молча поднимался и бросал в камин ещё дров. Пламя вспыхивало, разгоняя тени, но тепло словно не могло достичь её. Он садился обратно, брал её руку — сухую, обожжённую лихорадкой — и сжимал её, будто боялся, что если отпустит, она исчезнет.

Ночи становились бесконечными. Джон не спал, слушая её дыхание, считал промежутки между приступами кашля, как считал когда-то удары мечей в бою. Но в этой битве не было врага, которого можно было бы поразить. Только безмолвная болезнь и холод, пробирающий до костей.

А за окнами свистел ветер, завывая, как дикий зверь, будто Винтерфелл сам скорбел вместе с ним.

В один из холодных, промозглых дней, когда небо над Винтерфеллом затянуло тяжёлыми свинцовыми облаками, во двор замка въехала небольшая процессия. Сначала никто не придал этому значения — ворота открывались и закрывались ежедневно, принимая послов, торговцев, редких гостей. Но стражники, стоявшие у стены, заметили знамена с серым лютоволком и гербом дома Старков.

Слуга, вбежавший в главный зал, дрожащим голосом сообщил весть:

— Лорд Эддард Старк… и леди Кейтлин прибыли.

Когда Джон услышал эти слова, его дыхание сбилось. Сердце на мгновение остановилось, будто вырвавшись из привычного ритма. Он не был готов к этому — не теперь, когда весь Винтерфелл жил в тревоге и тишине, когда каждая минута была пропитана ожиданием чуда или беды.

Он вышел во двор. Снег падал медленно, густо, почти торжественно. Под аркой ворот показались знакомые фигуры — высокий мужчина с суровым, но спокойным лицом и женщина, закутанная в меха, чьи глаза блестели от слёз, сдерживаемых с трудом.

Позади них, на лошадях, ехали двое, которых Джон узнал сразу — несмотря на то, сколько лет прошло.

Бран — теперь уже юноша, в чьём взгляде отражалась бездонная мудрость, не свойственная его возрасту. Его глаза — ледяные, холодные, будто видящие то, что недоступно другим. И Арья — взрослая, с прямой спиной, с лёгкой улыбкой, в которой чувствовалось и тепло, и сталь.

На миг Джон почувствовал себя мальчишкой, стоящим перед своим «отцом», как тогда, в детстве, когда он ещё не знал, кем является. Всё прошлое нахлынуло на него волной — уроки, разговоры у очага, то, как Эддард всегда смотрел на него с мягкой грустью, словно через призму невысказанных слов.

— Джон, — произнёс Эддард, спешиваясь и подходя ближе. Его голос не изменился — глубокий, уверенный, но в нём слышалась тень усталости. — Мы приехали, как только смогли.

Джон стоял, не двигаясь, чувствуя, как горло сжимает.

— Я… не думал, что вы… — начал он, но слова застряли.

Кейтлин шагнула вперёд. На её лице отражалось всё — боль, страх, беспокойство. Когда-то она не могла принять его, бастарда, но теперь в её взгляде не было ни тени холодности. Только тревога.

— Мы слышали о Дейенерис, — тихо сказала она, — и о тебе. Мы не могли оставаться в стороне, зная, что… — её голос дрогнул, — что ты, мой мальчик, проходишь через это.

Он хотел ответить, но в груди всё перевернулось. Вместо слов он просто кивнул и опустил голову.

Снег под ногами скрипел, когда они шагали через двор к замку. Арья подошла ближе, слегка толкнула его локтем.

— Неужели ты и правда стал королём, братец? — с лёгкой усмешкой спросила она. — Вечно ты ввязываешься в неприятности.

Но её глаза, несмотря на насмешку, светились гордостью и нежностью.

Бран ничего не сказал. Он просто смотрел на Джона — долго, пронзительно, словно сквозь время.

— Мы знали, что всё приведёт нас сюда, — наконец произнёс он тихо. — К тебе. К ней. К последней надежде.

Джон вздрогнул от этих слов. Последняя надежда… Как же они звучали в его сознании, больно и правдиво.

Когда семья вошла в зал, воздух словно сгустился от напряжения. Дейенерис всё ещё лежала в покоях, слабая, измученная болезнью, но живая.

Эддард остановился у двери её комнаты, помолчал, глядя на Джона:

— Я долго хранил правду от тебя, сын… нет, — поправился он, — племянник. Но сегодня, видя, как ты борешься за неё, я понимаю — Рейгар не ошибся. Ты — настоящий Старк и Таргариен. В тебе есть честь севера и сила дракона.

Эти слова прорезали тишину, как клинок, но Джон не ответил. Он лишь склонил голову, чувствуя, как тяжесть прошлого и будущего наваливается на плечи.

Арья, как всегда, появилась неожиданно — словно вихрь, едва успев сбросить дорожный плащ и отряхнуть снег с сапог. В её движениях всё ещё ощущалась та же лёгкость и дерзость, что и в детстве, когда она носилась по двору Винтерфелла, избегая уроков и норовя сунуться туда, куда не следовало.

Санса, напротив, сидела спокойно, в кресле у камина, задумчиво поглаживая ткань платья. Её лицо было сосредоточено, но глаза — тёплые. Она словно уже знала, что сестра не удержится от вопросов.

— Так, — протянула Арья, присаживаясь на край стола, — я слышала кое-что… и хочу знать, правда ли.

Санса закатила глаза:

— Арья…

— Нет, ну серьёзно! — не унималась та, хитро прищурившись. — Правда ли, что Драконья королева беременна? Что вы, северяне, теперь будете нянчить маленького Таргариена прямо в Винтерфелле?

Санса устало выдохнула, не отвечая.

— Я знала, что ты спросишь, — буркнула она, глядя в сторону. — Ты и не изменилась, сестрица.

Арья усмехнулась, довольная собой, и повернулась к Джону, который как раз вошёл в зал. На нём ещё был снег с улицы, взгляд усталый, но твёрдый. Он успел услышать последние слова.

— Если ты хотела знать правду, — тихо сказал он, не прибегая к лишним объяснениям, — да. Мы ждём ребёнка.

Он помолчал, глядя в пламя камина. — Девочку, если верить Дейенерис. Наследницу драконов.

На миг в комнате воцарилась тишина. Даже Санса приподняла брови, а Арья широко распахнула глаза, будто пытаясь осознать услышанное.

Потом, как водится, первая пришла в себя именно она.

— Вот так да! — выдохнула Арья, а затем звонко рассмеялась. — Ну ты даёшь, братец! Даже не успел как следует стать королём, а уже дитё на подходе!

Она вскочила и с неожиданным для окружающих задором стукнула Джона кулаком по предплечью. Не сильно — но достаточно, чтобы он дернулся и едва не улыбнулся.

— Молодец, — сказала она, по-своему грубовато, но с теплотой. — Достойно Старка. И… Таргариена, полагаю.

Санса лишь покачала головой, но в уголках её губ промелькнула редкая, искренняя улыбка.

— Когда ты, Арья, научишься хотя бы иногда держать язык за зубами? — сказала она устало, но без злости.

— Никогда, — отрезала Арья. — Особенно когда в семье наконец-то кто-то делает что-то стоящее.

Джон хмыкнул, не зная — смеяться ему или смущаться.

— Надеюсь, ты будешь говорить это и тогда, когда узнаешь, сколько бессонных ночей ждёт будущих родителей, — произнёс он с кривой усмешкой.

Арья усмехнулась, словно не услышала подлинной тяжести в его словах.

— Что ж, если будет нужно — я рядом. Но сразу предупреждаю: нянчить драконёнка не умею.

Санса вздохнула, но не смогла удержать улыбку.

— Всё та же Арья.

— А ты всё та же Санса, — добавила Арья, отходя к двери. — Слишком серьёзна, чтобы быть счастливой.

Он хотел что-то ответить, но не смог — слова застряли где-то в груди. Ему вдруг стало ясно, что этот короткий миг тепла, смешков и сестринских подколов — почти невыносимо хрупок. За дверями снова лежал холод, долг и боль. Но сейчас, здесь, под каменным сводом Винтерфелла, впервые за долгое время всё напоминало о доме.

Pov Джон Сноу

Ночь была тиха, как никогда. За окнами Винтерфелла стоял снег, ветер шептал где-то за стенами, а в покоях горел лишь один канделябр — его огонь колыхался, будто убаюкивая нас. Я лежал рядом с ней, слушал её дыхание — тяжёлое, но наконец-то ровное, без кашля. Казалось, после стольких мучительных недель болезнь начала отступать. Я впервые за долгое время позволил себе расслабиться, просто смотреть на неё, укутанную в шерстяное одеяло, с бледными, но мягкими чертами лица.

Но мир рухнул в одно мгновение.

Сначала это был лишь слабый стон — едва слышный, будто выдох сквозь сон. Я не сразу понял, что что-то не так. Но потом она зашевелилась, неловко, судорожно, и я услышал, как сорвалось с её губ приглушённое всхлипывание. Я потянулся к ней, думая, что ей снова жарко, хотел поправить одеяло — и замер. Её ладонь, дрожащая, метнулась к животу. Лицо побелело, словно из него вытекла жизнь, а глаза распахнулись с таким ужасом, будто перед ней возник сам призрак смерти.

— Дэни?..

Она не ответила. Сначала просто моргнула, будто не верила в то, что ощущает. Потом медленно отвела руку от живота — и я увидел, как на её пальцах блеснула густая, тёмная влага. Кровь. Настоящая, алая, горячая, всё ещё капающая на простыни.

Она уставилась на неё, как будто не могла осознать, что видит. И потом, когда до неё дошло, из груди вырвался крик. Не просто крик боли — крик утраты, ужаса, крик живого существа, которому вновь рвут сердце на части.

— Нет… нет… — хрипло выдохнула она, отпрянув. Её глаза расширились, лицо исказилось в страдании, и в следующее мгновение она уже рыдала, судорожно хватая себя за живот. — Не снова… НЕ СНОВА!

Я растерялся, будто сам оказался в кошмаре. Её слова ударили, как меч под рёбра. Не снова?

— Что ты… — я хотел спросить, но не смог. Она тряслась, пытаясь сесть, отталкивала мои руки, не слышала ни моего голоса, ни просьб. Её дыхание стало рваным, руки дрожали, слёзы стекали по щекам, перемешиваясь с потом.

— Не отнимай у меня… — бормотала она, будто обращаясь не ко мне, а к кому-то невидимому. — Я всё отдала… всё… я уже теряла, слышишь?! — её голос сорвался на крик, дикий и отчаянный. — Не отнимай снова!

Я застыл, чувствуя, как меня холодеет изнутри. Её истерика не была просто страхом. В ней звучала память — боль, прожитая раньше. И вдруг всё стало ясно. Она знала эту боль. Испытывала её. Это не первая кровь, не первая потеря. Она уже теряла ребёнка.

Дейенерис задыхалась, словно её душили. Я попытался удержать её, прижать, но она билась в моих руках, сжимая живот, шепча какие-то имена, молитвы, непонятные слова.

— Дэни, послушай меня! — я схватил её лицо ладонями, заставив смотреть на меня. — Это я, Джон. Всё будет хорошо, слышишь? Всё будет хорошо.

Она метнула на меня взгляд — безумный, полубессознательный. В нём не было узнавания. Только боль.

— Ты не понимаешь, — выдохнула она, и слёзы потекли сильнее. — Он умер у меня на руках… мой сын… мой Рейго… я не смогла спасти его…

Мир вокруг словно рухнул. Эти слова обожгли, как ледяной клинок. Я знал о её прошлом, но никогда не слышал так. Никогда не видел её такой — сломанной, охваченной ужасом, будто прошлое снова пронзило настоящее.

— Всё по новой… — прошептала она, оседая у меня на руках. — Я не вынесу этого… не вынесу…

Я обнял её крепче, чувствуя, как её тело содрогается, как жар поднимается вновь. Кровь продолжала пропитывать простыни, а слёзы стекали на мою рубашку.

— Не смей уходить, — прошептал я, прижимая её к себе. — Не сейчас, не снова. Я не позволю. Ты слышишь, Дэни? Я не позволю судьбе забрать тебя или ребёнка.

Она едва дышала, её веки дрожали, а губы шевелились беззвучно — словно она пыталась произнести чьё-то имя, но не могла.

— Мейстера! — крикнул я во всё горло, пока из её рта вновь не вырвался судорожный стон. — МЕЙСТЕРА!

Когда дверь распахнулась, а свет факелов залил комнату, я стоял, держа на руках женщину, которая некогда была воплощением огня и силы — а теперь дрожала, как испуганный ребёнок.

Слуги вбежали в смятении, кто-то опрокинул канделябр, огонь вспыхнул, осветив алые пятна на простынях. Кровь. Так много крови. Я пытался её удержать, прижать, остановить хоть что-то, но мои руки бессильно скользили по ткани.

Она задыхалась, шептала что-то — слова, похожие на молитву, или, может, имена. Я различил лишь одно:

— Дрого…

Меня пронзило, как клинком. Я сжал её ладонь, чувствуя, как она выскальзывает.

— Нет, Дэни, не уходи туда, слышишь? Не сейчас. Не оставляй меня.

Она пыталась улыбнуться, но губы лишь дрогнули. Пот блестел на её висках, волосы липли к коже. Её дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, мучительные вдохи.

Мейстер ворвался в комнату, за ним — Санса, укутанная в плащ, с испуганными глазами. Он бросился к кровати, даже не спрашивая. Я уступил место, но не отпустил её руку.

— Нужно подогреть воду! Быстро! — кричал мейстер. — Простыни! Чистые тряпки!

Слуги метались, я лишь стоял, не чувствуя под собой земли. Всё происходило, как в дурном сне: шум, паника, кровь, бледность её лица.

Когда Санса приблизилась, я посмотрел на неё — и понял, что она видит то же, что и я. Страх. Ужас. И беспомощность.